За сотню лет каждое дерево, каждая травинка на этой задней горе стали мне родными, точно собственные ветви и листья. И лишь запретные земли оставались единственным местом, куда моё духовное чутье проникнуть не могло. В этой глухой лощине монастырь Цзюцин заточал особо опасных преступников и учеников, чьё сердце совратило безумие искажения духовного пути.
Старший брат Цинь отличался рассудительностью и степенным нравом. Пусть его совершенствование достигало лишь стадии Слияния, среди учеников его слово имело немалый вес. Ко мне он всегда относился с искренней теплотой.
— Младший брат, я знаю, как горячо ты жаждешь спасти учителя, — проговорил брат Цинь, снимая печати и ведя меня в глубь пещеры, опутанной заклятиями. — Но всё же тебе не стоит подходить слишком близко. Дядюшка-наставник сейчас не узнаёт ни самого настоятеля, ни фею Чжихань. Трудно ручаться, что он не нападет и на тебя. Посмотри на него издали, пока он не очнулся.
Я поднял взгляд. Стены отвесного грота сплошь покрывали узоры защитных формаций. К гладкой скале тяжелыми цепями из вороненой стали был прикован человек. Белоснежное прежде одеяние оскверняла грязь и засохшая кровь, а вороново крыло длинных волос спуталось в клочья. Сквозь прорехи на окровавленной ткани виднелась кожа, иссеченная глубокими ранами. Он висел на цепях с опущенной головой, бездыханный и недвижимый, словно опустевшая оболочка.
Учитель.
Я повторил это слово про себя — снова и снова.
Учитель.
Пусть он выглядел сейчас страшно и жалко, не сохранив и тени своего прежнего неземного величия, от одного сознания, что он всё еще жив, моё сердце разрывалось от горькой радости.
Я простоял там добрую треть часа, пока брат Цинь осторожно не окликнул меня:
— Младший брат, пора бы нам…
Мысленно попросив у него прощения, я извлек из рукава талисман и с помощью заклятья усыпления погрузил брата Цинь в беспамятство. Мне прежде никогда не приходилось нападать на людей, и я понятия не имел, насколько хватит чар. Но даже выигранная минута могла решить всё. С этой мыслью я метнулся к учителю.
В прошлый раз я лишь дерзнул коснуться его руки. Но теперь, не теряя драгоценных мгновений, я встал на цыпочки и, мысленно моля простить мне столь дерзкую непочтительность, крепко обнял учителя за плечи.
Старейшина Байцао был прав: на сей раз скверна демонов въелась в тело учителя куда глубже, став неизмеримо въедливее и злее. Демоническая цзи, точно слепые черви, копошилась в его духовных каналах, пожирая иссушаемую истинную энергию. Отвлечь их могло лишь нечто куда более соблазнительное — чистейшая, не запятнанная ни единой скверной духовная энергия небес и земли.
Я безмолвно запустил циркуляцию внутренней техники, из всех сил утягивая демоническую тьму в себя. Поначалу скверна огрызалась и сопротивлялась, но стоило ей прикоснуться к чистейшей духовной силе, как она безудержным потоком хлынула в мои каналы. Мои меридианы едва не лопнули под невыносимым напором. Осекая собственную природу и подавляя защитный отклик тела, я сжал зубы и принял всю эту черную нечисть до последней капли.
Какая же это была жуть — глухая, беспросветная тьма предельного Инь. Словно со дна давным-давно минувших эпох поднялась вековая гниль, открыв бездонную пропасть, кишащую миллионами стенающих духов. В этом отчаянном вое переплелись жадность, гнев, невежество, ненависть, слепая страсть, отвращение и алчность — все Семь Чувств и Восемь Страданий сошлись в едином безумии порока. Даже меня, никогда не ведавшего горестей смертного мира, едва не захлестнула эта волна всепоглощающей злобы и отчаяния. Я твердил себе: держи разум чистым, удержи даосское сердце! Но тут внутри раздался треск — по моему золотому ядру поползли трещины. Даньтянь отозвался адской болью, будто его разрывали на части.
Ещё немного... Совсем чуть-чуть...
Градом валивший пот промочил отвороты одежд и волосы учителя. Капля соскользнула по его щеке, и я, смущенный, потянулся вытереть её, но случайно коснулся его бледных губ. У него был удивительно благородный рисунок губ — обычно холодный и отстраненный, но я-то знал, сколь чисты и исполнены доброты сказанные им слова. Они согревали мне душу, подобно свету; они были чудом, какого не найти во всём свете.
И будто поддавшись какому-то нездешнему мороку, я припал своими губами к его губам.
Я ведал: у людей сей жест принадлежит к числу особых обрядов, допустимых лишь между теми, чьи души связаны сокровенной близостью. Но в ту минуту тьма, должно быть, окончательно затмила мой рассудок. Потеряв стыд и страх, затуманенным разумом я прижался к нему и вытянул из уст учителя последнюю струйку демонической скверны.
Когда ко мне вернулось чувство реальности, учитель уже открыл глаза. Он смотрел на меня — с оглушительным изумлением и нескрываемым, яростным гневом.
Его бледные губы дрожали.
— Вон! — выдохнул он.
Я никогда прежде не видел его таким — со сжатыми от ярости зубами и пылающим взором. В ту секунду я показался себе не учеником, а последней, самой гнусной и нечистой тварью.
Шатнувшись назад, я рухнул на колени. Ткнулся лбом в ледяной камень, ощущая, как разрывается сердце, а душа разлетается на мелкие осколки.
Я трижды отбил поклон перед ослепшим от гнева учителем и, не смея больше поднять на него взор, на негнущихся ногах покинул запретную пещеру.
Черная скверна бушевала в моих меридианах, точно дорвавшаяся до воды рыбешка. С ненасытной жадностью она крошила мои каналы, выпивала духовную силу и перемалывала остатки золотого ядра. В то же время я почувствовал, как в глубь моего тела пробирается некая иная — невероятно могущественная и зловещая сущность. Она крутила моё израненное ядро, словно обретенную драгоценность.
«Поглядите-ка, экое сокровище мне досталось! Тысячелетний дух банъяна! Тело Предельного Инь!» — разразилась она зловещим хохотом. — «Банъян издревле слывет лучшим пристанищем для тьмы! Неудивительно, что ты сумел впитать мою скверну и не лишился рассудка! Ох и спрятал же Сюань Юнь диво дивное!»
Корчась от дикой боли, я из последних сил удерживал угасающее сознание.
— Кто... кто ты такой?..
«Кто я? Я — воплощение того самого Тёмного Короля Демонов, которого твой наставник так рьяно вознамерился истребить!» — торжествующе откликнулся голос. — «Я-то полагал, что Звезда Одиночества да Врожденное Тело Бессмертного — редчайшая находка, но для захвата сосуда нет ничего лучше плоти Предельного Инь! Сюань Юнь, Сюань Юнь! Ты всеми правдами и неправдами пыжился уничтожить моё воплощение, а в итоге сам поднёс мне идеальную оболочку!»
«Небеса на моей стороне! Сама судьба благоволит мне!» — гремел его безумный смех.
Я не удержался на ногах и осел на землю, обхватив себя руками, точно пытаясь скрепить рассыпающееся тело.
«Маленький банъян, к чему эти жалкие потуги? Отдай мне своё тело добровольно», — вкрадчиво шептал он, точно тень проникая в самые укромные уголки моего духа. — «Дай-ка я посмотрю, какие тайны ты прячешь... Ого! Да вы с Сюань Юнем стоите друг друга... Ученик, позабывший обо всех устоях и морали... Ай да парочка!» — он удивленно поцокал языком.
«Слушай мое слово, деревце: уступи мне плоть, и я в долгу не останусь. Как тебе идея сделать твоего учителя твоим духовным сосудом для парного совершенствования — твоим сокровенным горнилом? Вместе мы перевернем этот мир, и тогда любая красавица поднебесной падет к твоим ногам!»
Я не знал, что означает «сосуд для парного совершенствования», но чуял: за этим крылось нечто низкое и оскверняющее. Демон же, читая мои мысли как открытую книгу, тут же притворно ахнул:
«Небеса! Ты прожил тысячу лет и даже не ведаешь, что такое сосуд-горнило?! Сюань Юнь берег тебя пуще зрачка ока! Ну и ну...»
Демон продолжал что-то бубнить, но моя душа уже начала разрушаться, и слова долетали смутным эхом. Я-то наивно полагал, что всё обойдется, как в прошлый раз: вытянут скверну, закроюсь в обители и переборю её в медитации. Кто же знал, что вместе с черной тьмой в меня проникнет сам Король демонов, жаждущий завладеть моей плотью? Перед его величием моё ничтожное совершенствование не стоило и пылинки.
Глубоко вдохнув, я через силу поднялся и сделал первый шаткий шаг.
«Эй, деревце, куда это ты намерился? Твой любимый учитель остался в пещере! Неужто даже не попрощаешься?»
Видно, этот бес слишком долго просидел под замком в Пагоде Укрощения Демонов — его болтливости не было конца.
«Что ж... коль он способен читать мои мысли, то лучше просто освободить разум и идти туда, где всё мне знакомо».
«И надо же тебе так не повезти, росток! Вырастить человеческий облик и ни разу не переступить порог горной обители! Да и что смотреть в этом монастыре Цзюцин? Настоящие красоты — они в мире смертных! Братоубийство, голод, где отцы поедают собственных детей... О, при одной мысли кровь закипает!» — заходился он от восторга. Всплески его темной силы резали мне ноги, превращая каждый шаг в хождение по лезвиям ножей.
«Отдай мне тело! Я покажу тебе мир, я научу тебя развлекаться среди людей! Пусть даже к тому времени от твоей душонки ничего не останется!» — он заходился заливистым хохотом от собственной шутки.
Я молчал, продолжая упорно идти вперед.
«Ну что за смутьян... Вы с твоим учителем — впрямь два чурбана, большой да маленький! Никакого веселья! Какой прок жить, вечно оглядываясь на правила и не смея шагнуть за черту?»
Весь его треп сводился к одному: скорее отдай мне тело. Тем временем я подошел к нужной двери. Утро только вступало в свои права, во дворе не было ни души. Привычным движением я толкнул створку и вошел в помещение.
«Деревце, ты... Постой, это еще что такое?..»
Демон наконец умолк, смотря на мир через мои глаза. Я же шёл не останавливаясь, панически боясь рассыпаться на полпути.
Прибыл.
Подойдя к исполинскому алхимическому тиглю, я сдвинул тяжелую крышку. Посмотрел на бушующее внутри, никогда не угасающее пламя — и шагнул прямо в огонь.
«А-а-а-а-а-а-а!» — дикий, истошный вопль раздался в моем сознании.
«Это... это не обычный духовный огонь! Это Божественный Огонь Шести Дин старика Лаоцзюня!!!»
Всё верно. Сия печь — не простой сосуд для снадобий. Она выкована по образу Багуа-печи Тайшан Лаоцзюня, и пылает в ней Пламя Цюн — чистейший, непреклонный Ян трех миров. Именно он являлся гибельным ядом как для моей чистой Инь-древесины, так и для беснующейся внутри демонической тьмы.
«Ах ты... глупый чурбан! Да как ты смел?! Выпусти меня! Выпусти!»
Демон в панике попытался вырваться из моего тела. У меня не было сил удержать его, но у печи — были. При закалке пилюль порой используют ядовитых сущностей, и, дабы те не сбежали, печь наделили свойствами непреодолимой ловушки для любой нечисти. А с печатью Восьми Триграмм и огнем Шести Дин, способным сжечь даже Ивовую Ветвь Гуаньинь, ни один демон, попав сюда, уже не имел ни единого шанса на спасение... Обо всем этом я когда-то услышал от старшей сестры Чаньи.
Объятый безумным жаром, демон стал вымаливать пощаду.
«Деревце, росточек, зачем ты губишь себя?! Сколько ты прожил в человеческом облике? И двух лет не прошло! Неужто тебе не жаль так глупо умирать?!» — тараторил он. — «Постой, а как же твой учитель?! Разве ты не знаешь, что он тоже влюблен в тебя?! Вы ведь предназначены друг другу! Беги скорее к нему, откройся! Он поймет, он примет тебя!»
«Огонь совсем лишил его разума, раз он несёт подобную ересь», — подумал я. Учитель только что был в такой небывалой ярости... Даже дурак понял бы, что всё это — бессовестная ложь.
Перепробовав уговоры и лесть, демон в конце концов сорвался на бешеный бранный вопль:
«Непёсаный дурак! Неужели ты не понимаешь, что этот огонь выжигает саму душу?! Я — лишь воплощение, мой истинный дух невредим и пребывает в Северном Фэнду! А ты?! Ты — всего лишь жалкий дух деревца! Твои три духа и семь душ сгорят дотла! Ты исчезнешь навсегда, лишившись даже права на перерождение!»
Именно потому, что я был всего лишь простым духом дерева, у меня и не оставалось иного пути.
Я сложил ноги в позу медитации прямо посреди огня, позволяя языкам пламени обволакивать и выжигать меня изнутри и снаружи. Постепенно вопли демона стали утихать, а черная скверна, въевшаяся в мои каналы, сшипела и растаяла. В конце концов мир погрузился в абсолютную тишину, где слышался лишь сухой треск моего собственного разрушения.
Удерживать человеческое тело я более не мог и снова явил свою истинную суть. Впрочем, алхимический тигель обладал пространственным сжатием: исполинский банъян уменьшился до десятка вершков. Я лежал на самом дне, чувствуя, как мысли и душа развеиваются по ветру.
Я вспоминал свою жизнь — не слишком долгую, но и не короткую.
Когда-то я был обычным семенем. Волею случая старый патриарх посадил меня прямо в раскол скалы, точно драгоценный росток. Омываемый небесной росой и впитывающий духовную силу патриарха, я без всякого труда достиг стадии Собранного Духа. Но разума у меня не было: я пребывал в полусне, и мир вокруг казался туманным мороком.
Под моей кроной проходили годы и сменялись сезоны. Я просто стоял там, не совершая ничего, исполняя долг обычного дерева. На задний двор часто приходили ученики — побродить или померяться силами. Они не знали удержу в бою и нередко опаляли мне кору или сбивали ветви. Я привык и не чувствовал особой боли. Порой под мою сень приходили влюбленные: они вырезали на моей коре свои имена и клялись, что их чувства будут вечными, как это дерево. Я засыпал и просыпался — имена зарастали свежей корой; я просыпался и снова погружался в сон — а тех людей давно уже не было на свете.
А я всё так же стоял — не ведая ни печали, ни радости. Обиды и восторги принадлежали людям, не мне. И кто такие люди, меня ничуть не заботило.
Пока не настал тот день.
Сквозь дремоту я услышал шум жестокой схватки. Звон клинков оглашал окрестности. Целая толпа высыпала к моему подножию, нанося удары и выкрикивая ругательства:
— Ах ты проклятое отребье, сгубившее весь свой род! Не думай, что ублажишь настоятеля сказками о сошедших с небес бессмертных!
— И то верно! Кто ты вообще такой?! Бастард от ничтожной служанки, выучивший пару трюков бродячих колдунов!
— На этом испытании тебе не видать славы! Я сейчас отрублю тебе руку — посмотрим, чем ты станешь держать меч!
Ясным днем свирепая мечевая цзи взрывалась перед моим стволом, срывая листву и оставляя глубокие свежие засечки. Ученики с азартом теснили одного человека, извлекая даже талисманы Громового Огня — о чем я, разумеется, узнал намного позже. Тогда же я просто молча принимал удары чужой вражды.
Однако ожидаемый жгучий ожог так и не коснулся меня.
Человек в белом не стал уклоняться — он встал прямо передо мной, заслонив собою.
Раздался чистый, звонкий гул. То был звук непоколебимой сути меча, принявшего на себя удар заклятий. Этот чистый звон прорезал моё сознание, подобно небесному колоколу, мгновенно вырвав затуманенный разум из векового небытия.
Я уставился вперед.
Под чистым синим небом его рассыпавшиеся черные волосы развевались, словно живой тушевой пейзаж, а огненные искры плясали вокруг, точно безумные лепестки. Он поднял меч и сделал всего лишь один взмах — и нападавшие в страхе отпрянули, не смея шагнуть ближе.
— Хотите биться — бейтесь со мной. Не задевайте неповинных, — ровно проговорил он.
— Неповинных?! Ого, да вы прямо сострадательный бодхисаттва! Это же просто дерево! Выросло на голом камне... Такой же выродок, как и ты сам!
— И что с того? — спокойный голос звучал из-за спины, заслонявшей меня от врагов. — Древнее дерево подпирает небеса и дарует тень всему живому. В чем же его вина перед Небом и Землей?
Они снова сцепились в драке, но его слова навсегда отпечатались в глубине моего пробудившегося сознания.
Дерево. На камне. Выродок.
Вздымается к небесам, дарует тень всему живому. В чем вина перед Небом и Землей?
Что значили эти слова? Говорил ли он обо мне?
Кто такой я?
И кто такой он?
Пока в моем уме бушевали эти мысли, шум боя утих. Под кроной остался лишь один человек. Он вложил меч в ножны и повернулся ко мне лицом.
В то мгновение солнечный свет прошил листву, расчертив его белые одежды мягкими тушевыми тенями. И сквозь суету этого мира на меня устремился взгляд золотых глаз.
Смолк цикадный гул. Замерло всё вокруг. Я стоял в оцепенении, глядя, как опадающие листья кружат и теряются в его черных волосах.
Туман рассеялся, разум пробудился — и первым, кого я увидел в этом мире, был ты.
Учитель.
Ты, наверное, и не догадывался: с той самой секунды ты поселился в моем сердце. Пусть я еще не знал, что такое человек и каков этот мир, моё бытие навсегда разделось на две половины: ты — и всё остальное.
Шаг за шагом я учился впитывать духовную цзи небес и земли, неосознанно простирая свое духовное чутье во все стороны — я искал тебя. Ты редко появлялся под моей кроной, и мне приходилось смотреть на мир глазами других трав и деревьев, чтобы снова отыскать тебя.
Я просто хотел видеть тебя.
Я видел, как ты сокрушил всех соперников на испытаниях, став лучшим среди учеников внешнего круга; видел, как в зной и в непогоду ты неустанно совершенствовался, не отступая ни перед какими кознями; видел, как ты поднимался всё выше, пока не стал личным учеником прежнего настоятеля, а затем покинул горы ради странствий по миру — ушел туда, куда мой взор уже не мог дотянуться.
И все же моё сердце радовалось за тебя.
Да. Бесконечно наблюдая за тобой, я впервые познал людские чувства. Радость — когда ты мимоходом бросал взгляд на моё дерево; гнев — когда клеветники возводили на тебя напраслину; скорбь — когда после смерти старого настоятеля ты сутками стоял на коленях; боль — когда тебя винили в его гибели, а ты лишь безмолвствовал.
Пока в один из дней дух древесного гриба не разбудил меня ото сна, прошептав: ты стал самым молодым старейшиной за всю историю монастыря Цзюцин.
Отныне никто не смел презирать или оскорблять тебя. Ты был сошедшим на землю бессмертным, которому суждено вернуться в горние обители.
Учитель.
Но мне всё так же хотелось видеть тебя. Я не желал больше день и ночь лишь взирать снизу вверх на Остров Парящей Луны — я жаждал быть рядом.
Эта страсть заставила меня до срока облечься в духовное тело — еще до того, как сформировалось золотое ядро, — и хитростью стать твоим учеником. Я постигал людской этикет, людские обычаи, всю суть человека — лишь бы лучше понимать тебя, лишь бы быть ближе. Именно ты показал мне всё лучшее, что есть в людях, и этот свет стал моим путеводным маяком.
Люди сажали меня, растили и наставляли. Люди насмехались надо мной, презирали и ненавидели. Люди пробудили мой разум и назвали своим другом. Род людской неудержимо манил меня, и я мечтал, что настанет день, когда я своими ногами шагну в этот кипящий жизнью мир.
Учитель, ты не виновен. На сей раз слово нарушил я. Видно, я израсходовал всю благодать, отпущенную мне на эту жизнь, и мне не суждено шагнуть за горные ворота вслед за тобой.
Но я ни о чем не жалею.
Огонь в печи разгорался всё свирепее, точно небесная кара, обрушившаяся на меня. Мои мысли рушились и сгорали, возвращая разум в первозданный хаос. Боль утихла. Я будто снова превратился в маленькое семечко, готовое сокрыться в беспросветной тьме.
Но перед самым погружением в вечный сон до меня донесся чей-то плач.
Кто же плакал так горько, словно сердце его разрывалось от нестерпимой муки?
Голос казался таким знакомым...
Кто же это?
Я не мог вспомнить.
А раз не мог — значит, это не имело значения.
А кем был я?
Тоже не вспомнить...
Ну и пусть...
Пусть...