В декабре без лишнего шума и помпы состоялась премьера фильма «Немой».
Предпремьерная рекламная кампания картины стремилась к нулю, а дата выхода пришлась на самый разгар новогодней сетки — период, когда кинотеатры наводняют громкие блокбастеры. Разумеется, обычный зритель скорее выберет лёгкую семейную комедию, чем мрачную драму, способную испортить настроение одним лишь описанием сюжета. Однако для «сестричек-грибниц» — преданных поклонниц Гу Линьдуна — фильм имел особое значение.
Это была первая главная роль Гу Линьдуна на большом экране. Провал по кассовым сборам или посещаемости мог поставить крест на его дальнейшей карьере. К тому же в фандомах давно ходили ядовитые слухи: хейтеры без конца язвили, будто актёр способен держаться на плаву лишь за счёт чужого хайпа. Оступись он сейчас — и ярлык «позорного бездаря, которого тащат за уши», прилипнет к нему навсегда. Разве могли фанатки допустить, чтобы их талантливого кумира подпирали подобными насмешками? Разумеется, нет! А потому «Зимние Грибы» с решимостью обречённых ринулись в бой, загодя придумывая агитационные лозунги. Из разряда: * «Твой билет да мой билет — фильму пропадать причин нет!»* или * «Купишь билет — обретёшь брата на всю жизнь!»*. Сказать, что они приложили титанические усилия — значит не сказать ничего.
Тем не менее наиболее трезвомыслящие поклонницы — включая Фан Паньпань — отдавали себе отчёт в суровой реальности. Образ Гу Линьдуна в «Немом» кардинально отличался от его привычной внешности, а визуальные фанаты — народ предельно ветреный: рассчитывать, что они пойдут в кино ради красивого личика, не приходилось. Вдобавок ко всему сама картина представляла собой простейшую бытовую драму из жизни рядовых людей. Никаких фильтров, любовных интрижек или зрелищных спецэффектов. Выходить с таким багажом в разгар жестокой новогодней конкуренции — всё равно что бросаться под ураганный шквальный огонь без бронежилета и шлема. На что вообще рассчитывали создатели?
С тяжёлым сердцем и нехорошими предчувствиями фанатки входили в полупустые кинозалы.
А спустя два часа выходили оттуда, рыдая в три ручья, заплетаясь ногами и поддерживая друг друга под руки.
Администраторы крупных фан-аккаунтов Гу Линьдуна, едва утерев слёзы, наперебой начали писать в социальные сети прямо из углов кинотеатров:
[Идите и смотрите! Если не разрыдаетесь — переведу каждому по сотне!]
Сначала эти призывы вызвали лишь скептические смешки, однако вскоре любопытство взяло верх. Убедившись, что в «акции» могут участвовать поклонники любых артистов, зрители повалили в кинотеатры.
Результат оказался предсказуем: ни один зал не устоял.
Сарафанное радио заработало на полную мощность. Одни считали, что фанаты проплатили рекламу у блогеров, другие просто хотели проверить собственную выдержку на прочность. Впрочем, итог у всех был один: посмотрев картину, даже самые явные скептики добровольно пополняли ряды тех, кто восторженно рекомендует её каждому встречному.
Настоящее искусство обладает универсальным языком.
Пусть зрители изначально относились к ленте с предубеждением — мол, очередное выжимание слезы от очередного идола — безупречная игра и органичный сценарий быстро заставляли забыть и о статусе актёров, и о границах экрана. Персонажи казались соседями по дому или обычными прохожими, коих сотни на улицах города. Но именно благодаря своей простоте их история ощущалась пугающе настоящей — и оттого по-настоящему великой.
Стартовав со скромных показателей, «Немой» со второй недели совершил немыслимый рывок. Залы забивались до отказа, и кинотеатры, реагируя на ажиотажный спрос, срочно выделяли для картины всё больше сеансов. Сминая любое сопротивление конкурентов, фильм уверенно возглавил декабрьский прокат, превратившись в главную тёмную лошадку года.
Однако в тот самый момент, когда лента и съёмочная группа оказались в центре общенародного внимания, Гу Линьдун через Хэ Жуна отменил абсолютно все рабочие встречи. Они оба словно растворились в воздухе: ни интервью, ни участия в промо-акциях, ни появлений на публике.
Хэ Жун прекрасно понимал мотивы артиста.
Гу Линьдун не хотел, чтобы его личная медийность затмевала колоссальный труд всей съёмочной группы. Ему хотелось, чтобы публика оценивала сильный сценарий, тонкую работу режиссёра и мастерство других актёров, а не бесконечно перемывала кости исполнителю главной роли.
Когда Хэ Жун озвучил эти мысли, Гу Линьдун лишь тихо усмехнулся и ласково коснулся губами кончика его носа.
— Иногда я искренне не понимаю: ты глуп или только притворяешься?
Хэ Жун на мгновение замер.
«Разве это не одно и то же?»
— Я просто хочу побыть с тобой, — тихо проговорил мужчина.
Он бережно сжал ладонями лицо Хэ Жуна и глубоко, нежно поцеловал. Он готовил для него еду, сажал к себе на колени и читал вслух книги. Вечерами они усаживались перед экраном и смотрели кино — среди прочих были и ленты с участием Ся Чжиде. Гу Линьдун ничего не скрывал и спокойно открыл юноше правду о своей матери:
— Если у каждого из нас есть определённый запас удачи, то она, похоже, израсходовала свой без остатка ещё в молодости. Оттого и встретила не тех людей, оттого и сгорела от болезней...
Он аккуратно отправлял в рот Хэ Жуна дольки сочных фруктов, а затем подушечкой пальца смахивал с его губ сладкие капли.
— Поэтому я буду беречь свою удачу.
И снова поцеловал — бережно, словно касаясь хрустальной мечты.
— Ведь впереди у нас ещё так много времени.
Хэ Жун прикрыл глаза. Сладостное чувство любви и липкий, леденящий душу страх одновременно захлестнули его.
Годовые кассовые итоги были подведены. Система, без сомнения, уже заканчивала вычисление финального рейтинга Гу Линьдуна. Скоро актёр взойдёт на вершину под ликование миллионов, но в тот же самый миг Хэ Жун бесследно растворится — не оставив после себя даже следа морской пены.
«Могу ли я остаться в этом мире?»
Однажды он уже отправлял это сообщение Юнь Ци. Но ответа так и не последовало, что само по себе звучало как негласный приговор.
Сон Хэ Жуна становился всё беспокойнее: он панически боялся, что Система завершит расчёты раньше времени и выбросит его из виртуальности прямо посреди ночи. Гу Линьдун мгновенно уловил эту тревогу и стал привлекать его к себе в постель каждую ночь. За эти дни тело Хэ Жуна от кончиков пальцев до макушки оказалось покрыто метками Гу Линьдуна, но до последней черты они так и не дошли.
Этот мужчина мог казаться безудержным в своих порывах, но его прикосновения оставались поразительно бережными — будто он сознательно оставлял Хэ Жуну путь к отступлению.
От этой чуткости у Хэ Жуна сдавливало грудь. И в разгар этого удушающего отчаяния пришло официальное приглашение на церемонию вручения кинематографической премии «Золотой воротник», где Гу Линьдун значился в списке номинантов на «Лучшую мужскую роль».
В день выезда Хэ Жун выглядел настолько бледным, что Гу Линьдун не на шутку тревожился. Решив, будто юноша просто слишком нервничает из-за исхода церемонии, мужчина обнял его и стал тихо успокаивать: мол, сам за наградами не гонится — лишь бы Жунжун оставался рядом. Хэ Жун же, повернув голову к зеркалу, разглядывал их отражение: два человека в строгих костюмах, прижавшиеся друг к другу.
«Ещё секунду... Побудь со мной ещё хоть одно мгновение. Дай мне остаться там, где твои глаза смогут меня отыскать».
Без особых происшествий они добрались до места проведения торжества.
Когда Гу Линьдун ступил на красную дорожку, прицелы сотен длиннофокусных объективов мгновенно сфокусировались на нём. Он выглядел безупречно с любого ракурса, словно сошедшая с картинки воплощённая мечта. Журналисты, не намеревавшиеся упускать случай запечатлеть артиста после долгого затворничества, облепили его со всех сторон. Вспышки слепили глаза, превращая актёра в главный центр притяжения вечера.
Главными триумфаторами церемонии стали две картины. Первая — эпическая лента режиссёра Кэ Жунхуа «Хроники созидания небес», забравшая статуэтки за лучшую режиссуру, операторскую работу, визуальные эффекты и художественное оформление. Вторая — тёмная лошадка «Немой», унёсшая награды за лучший фильм и лучший оригинальный сценарий, а также принёсшая никому не известному ещё год назад Гу Линьдуну номинацию на лучшую мужскую роль.
Наконец настал ключевой момент — объявление имени лучшего актёра года.
На гигантском экране сменяли друг друга кадры из фильмов-соискателей, а в зале лучи прожекторов выхватывали лица номинантов. Среди них были Юнь Ци и Гу Линьдун.
Хэ Жун взглянул на безупречный лик Юнь Ци, искренне желая спросить:
«Неужели и это входит в твой замысел?»
Но тот хранил молчание, безукоризненно улыбаясь в объективы. Эта ослепительная улыбка отозвалась в душе Хэ Жуна колючей болью и заставила его опустить взгляд. В тот же миг пальцы Гу Линьдуна крепко сжали его ладонь.
Ведущий на сцене распечатал конверт.
— А теперь я назову имя победителя в номинации «Лучшая мужская роль». Своей виртуозной игрой и поразительной эмоциональной глубиной он заставил плакать весь зал. Отбросив привлекательную внешность, он показал потрясающее мастерство, вжившись в образ, бесконечно далёкий от него самого. И победителем становится...
— Гу Линьдун!
Зал взорвался оглушительными овациями.
Гу Линьдун порывисто обнял опешившего Хэ Жуна — жадно, страстно, ни на кого не оглядываясь. В глазах публики это был лишь пылкий порыв молодого актёра, ошарашенного внезапным признанием. Но один лишь Хэ Жун услышал шепоток прямо над ухом:
— Жди меня.
Хэ Жун бессильно разжал пальцы. Руки сжали пустоту, и ему оставалось лишь смотреть, как Гу Линьдун поднимается на озарённую огнями сцену.
Забрав тяжело сверкающую статуэтку, Гу Линьдун произнёс стандартные слова благодарности режиссёру, сценаристам, коллегам и руководству компании. Его бархатный, глубокий голос звучал размеренно и выдержанно, ничем не выдавая возраста двадцатичетырёхлетнего юноши. Однако в самом конце речи он внезапно выдержал паузу и проговорил:
— Ещё я хотел бы высказать признательность каждому зрителю, проявившему интерес к моей работе. Раньше актёрство казалось мне лишь способом самовыражения, а потому отсутствие внимания меня ничуть не ранило. Но со временем я осознал: актёрское искусство — это диалог. Зритель служит зеркалом, отражающим то, от чего ты привык уклоняться. И это зеркало помогло мне завершить затянувшийся моноспектакль. Спасибо вам.
Он склонил голову перед залом, а затем добавил:
— И наконец, моя особая благодарность адресована одному человеку. Именно он разыскал меня, вытащил из беспросветного мрака и привёл к вам. Этот человек — мой менеджер.
Гу Линьдун устремил пристальный взгляд в глубину зала, прямо на Хэ Жуна.
— Спасибо за то, что заметил меня в темноте. Спасибо за то, что пришёл в мою жизнь.
Зал утонул в шквале аплодисментов. Хэ Жун пытался смахнуть застилавшие глаза слёзы, губы его дрожали:
«Нет, это я должен благодарить тебя...»
Но горло сжало спазмом, и он лишь уткнулся лицом в дрожащие ладони.
Торжественная часть подойшла к концу. Толпа репортёров мгновенно оцепила нового обладателя титула «Лучший актёр», в то время как Хэ Жун остался в стороне, наблюдая за суматохой издали.
Честно говоря, по сравнению с прошлыми прохождениями тот факт, что инстанс до сих пор не вышвырнул его из симуляции, казался настоящим чудом.
Но не успела эта мысль оформиться до конца, как в поясницу вонзилась острая, парализующая боль. Мощный толчок сбил его с ног, заставив рухнуть на колени.
Ошеломлённый Хэ Жун обернулся и увидал ненормальную незнакомку с окровавленным ножом в руках, чьё лицо искажали слёзы и безумие.
— Это всё ты!! — в истерике заверещала она, размахивая клинком. — Ты, жалкий фанатик, смеешь крутить шашни со своим кумиром?! Какая мерзость!! Какое бесстыдство!!
Вокруг поднялся визг. Набежавшая охрана сбила девицу с ног и выбила оружие, но та продолжала извиваться в их руках, заходясь воплем:
— Так тебе и надо!! Не смей совать нос к Юнь Ци! Зачем ты таскался с ним в парк развлечений?! Это твоя вина!! Кто дал тебе право забирать его себе?! Юнь Ци принадлежит всем!! Он мой! Он только мой!
Безумные выкрики блекли на фоне оглушительного, пульсирующего в ушах стука собственного сердца. Из тела стремительно уходило тепло, а боль постепенно растворялась в липком тумане.
«А-а... Вот она, расплата за нарушение сюжетной линии», — отрешённо подумал Хэ Жун.
Юнь Ци мог сколько угодно отводить от него прямой удар, но кармический долг всё равно настиг своего должника.
Кровь уходила слишком быстро, и Хэ Жуна сковал невыносимый холод. Кто-то судорожно вцепился в его пальцы, надрывно выкрикивая имя; на щёки капали горячие слёзы, прожигая кожу. Но внутри разрасталась ледяная стужа.
Хэ Жун мутным взором всматривался в глаза человека перед собой — глаза, в которых застыло то же отчаяние, что и у графа Дэвиса.
«Я снова ошибся. Я опять причинил ему боль.
Почему? Почему всё вновь завершается именно так?!
Я же из кожи вон лез, чтобы избежать этого финала! Я же клялся не причинять ему страданий!
Почему?! За что?!»
Глаза Хэ Жуна налились кровью, а из груди рвался дикий, разрывающий внутренности зверь. Невыносимое горе заставило его забиться в тихих хриплых рыданиях прямо в луже собственной крови. И всё же он понимал: его собственная мука — лишь ничтожная доля той пытки, что прямо сейчас терзала Гу Линьдуна.
В этот момент подле него опустился ещё один человек. Тёплая ладонь мягко сжала его вторую руку.
— Не бойся, — раздался тихий голос Юнь Ци. Его взор оставался ясным и глубоким, исполненным скорбного милосердия. — Всё, о чём ты тревожишься, не сбудется.
Он поднёс рукав и бережно заслонил Хэ Жуну глаза, полные беспросветного отчаяния.
— Засыпай, дитя. Когда ты проснёшься, всё наладится.
Под это ласковое шептание Хэ Жун окончательно покинул дрожащий, рушащийся мир инстанса.