Незаметно пролетел ещё один год. За это время Сюань Юнь совершил несколько прорывов подряд, с поразительной, почти пугающей скоростью достигнув поздней стадии Слияния. Завистники шептались, будто подобный взлёт — лишь следствие чудесных пилюль, полученных за победу на Великом состязании. Но пропасть между ними и юным гением ширилась с каждым днём, сводя на нет любую злобу. Разве лягушке на дне колодца ведомо величие северного моря? Им оставалось лишь со стороны наблюдать за тем, как Сюань Юнь вновь триумфально блистает на турнире, окончательно закрепив за собой статус младшего, личного ученика самого главы монастыря.
В монастыре Цзюцин каждый мечник, переступив порог внутреннего двора, обретал свой меч жизни. Одни выбирали готовый клинок из Павильона Духовных Сокровищ, другие предпочитали выковать его сами, закалив собственной эссенцией и кровью. Именно второй путь считался самым достойным, хоть и дерзали ступить на него немногие. Создание собственного оружия требовало колоссальных сил и времени, а малейшая оплошность грозила сокрушительным крахом. Но если клинок всё же рождался на свет, он становился идеальным продолжением своего мастера, несравнимым ни с какими готовыми артефактами. Дальнейшее самосовершенствование с таким оружием продвигалось с невероятной скоростью.
При поддержке даоса Дунхуа Сюань Юнь решился выковать меч самостоятельно. Начав с простейших руд и строго следуя древним чертежам, он упорно пробивался сквозь сотни неудач. На восемьдесят первый день непрерывной работы над горном раздался чистый, звонкий гул. Меч взревел подобно грому, пробивая тучи и разгоняя мрак. Небо над кузницей озарилось ослепительным сиянием, словно на землю сошло священное пламя феникса. Этот пылающий свет не угасал целый час, запечатлевшись в памяти каждого обитателя монастыря Цзюцин.
Родилось божественное оружие.
Даос Дунхуа ждал снаружи. Завидев, как юный ученик неспешно выходит из дверей кузницы — невозмутимый, словно ничего не произошло, — старец испустил вздох облегчения. Сюань Юнь обладал редким чистым духовным корнем Металла, тогда как выкованный меч явно нёс в себе стихию Огня. Пересечение Металла и Огня рождало Молнию — силу предела Янь, неистовую и непреклонную. Ступившему на этот путь строго воспрещались ярость и гордыня; требовалось непрестанно хранить покой в душе, иначе безумие и искажение Цзи станут неизбежны.
— Как наречёшь своё оружие?
— Юйгэ, — ровно ответил Сюань Юнь.
С самого первого дня, как он взял в руки меч, в его сознании жил некий призрачный образ. И теперь он лишь придал этой тени плоть.
— Хорошо, — улыбнулся и кивнул даос. — «Сияющий подобно дню» — весьма подходящее имя.
Прежде Дунхуа отложил для него несколько фолиантов с ледяными техниками меча, однако теперь они были ни к чему. Характер парня напоминал застывшую гладь глубокого колодца, но волей судеб он сковал клинок истинного пламени. В поистине изменчивом мире не было ничего постоянного.
— Что ж, Юнь-эр, теперь ты можешь отправиться в Павильон Древних Фолиантов и выбрать подходящее руководство по фехтованию.
— В этом нет нужды, — качнул головой юноша. — Я сам размышляю над собственным стилем. Прошу наставника взглянуть на него.
Не успел парень достичь и возраста совершеннолетия, как проявил гениальность, равной которой не ведал мир. Дунхуа невольно вспомнил старые пересуды о «падении созвездия Сюань». Опережать современников — благо, однако высокому дереву первому грозит буря.
Судьба человека изменчива: за полосой гладкой удачи неизбежно следуют испытания. Чем надменнее становится дух в дни успеха, тем горше и ожесточённее отчаяние в часы падения. Скольких великих гениев погубил именно этот неконтролируемый гнев, разрушивший их светлое будущее!
Потому даос Дунхуа слегка прищурился и с улыбкой спросил:
— Ведомо ли тебе, что значит: «преображаться внешне, оставаясь неизменным внутри»?
Сюань Юнь задумчиво притих на мгновение, после чего произнёс:
— Следовать за изменчивым миром внешне, но беречь истинную суть в глубине сердца?
— Вовсе нет, — добродушно рассмеялся старик, поглаживая длинную седую бороду. — Не спеши. Размышляй об этом не торопясь, а спустя время я снова спрошу тебя.
С той поры, сменяя друг друга, текли зимы и лета. Под руководством наставника Сюань Юнь оттачивал свой собственный, только что рождённый стиль. Настоятель и большинство братьев по ученичеству, ещё не основавших собственные обители, жили на Острове Линьси. Старшие соратники были намного старше юноши; они относились к нему с душевным теплом, как к младшему брату. И всё же Сюань Юнь предпочитал уединение. Он часто уходил в глухие уголки задней горы, где тренировался, медитировал и впитывал дыхание неба и земли.
В глазах окружающих он оставался замкнутым, высокомерным чудаком, упивающимся своим талантом. И лишь сам Сюань Юнь знал: там, в глубине горных рощ, он никогда не был одинок.
Весной ветви старого баньяна покрывались свежей зеленью. Завидев Сюань Юня, дерево радостно затрепетало листвой, едва не стряхнув молодые почки. Летом, под палящим солнцем, баньян простирал густую тень, даруя приют лесным зверушкам, а тихий шелест его кроны долетал прямо к ногам юноши. Осенью, под высоким прозрачным небом, духовно-божественное сознание дерева пряталось в траве, не замечая, что светится ярче светлячка. А лютой зимой, когда всё вокруг увядало, этот духовный баньян, проросший сквозь твёрдый камень, один хранил сочную зелень, стойко встречая ледяные ветры — и одного взгляда на него было достаточно, чтобы запомнить этот образ навсегда.
В этом мире смена времён года, круговорот жизни и смерти, встречи и разлуки — лишь естественный ход вещей. Такова была и судьба баньяна. Однако Сюань Юню казалось, что это дерево воплощает собой мудрость древних: «оседлать правду неба и земли и обуздать изменчивость стихий». Вросшее в скалу, неподвижное в течение тысячи лет, оно казалось абсолютно свободным, блуждающим в бескрайних просторах мироздания.
Возможно, Сюань Юнь впервые в жизни ощутил нечто вроде зависти.
В конце концов, он был лишь человеком, смертным практиком. Человек считается венцом творения, но и кармических уз на нём лежит в разы больше. Кто под этим небом способен на подлинную, ничем не скованную свободу? Стремление к Дао требует отречения от мирского, но на всём протяжении этого пути человек вынужден жить в самом сердце мира.
Даже великий даос Дунхуа, достигнувший невероятных высот самосовершенствования, не стал исключением.
Обретя стадию Великого Вознесения, он мог бы погрузиться в уединённую медитацию, готовясь к решающему прорыву. Однако, взяв Сюань Юня в ученики, он то и дело отвлекался на его наставление. К тому же заботы о монастыре Цзюцин отнимали немало сил: хотя старец и готовил своего старшего ученика к роли будущего главенствующего, все важнейшие решения по-прежнему лежали на его плечах. День за днём драгоценное время уходило безвозвратно. И в один из дней Дунхуа с прискорбием ощутил, что его тело охватывает увядание. Посчитав на пальцах, он понял: его земной срок подходит к концу.
Старцу исполнилось шестьсот двенадцать лет. Для заклинателя это немалый срок, но для его духовного уровня — горестная утрата: он стоял всего в шаге от истинного бессмертия. Любой другой на его месте ухватился бы за последний шанс — вступил бы в схватку с Небесами за глоток жизни или бросил бы увядающую плоть, чтобы захватить чужое тело и продолжить путь.
Однако даос Дунхуа не сделал ничего из этого.
Он лишь призвал старшего ученика и поведал ему всю правду, велев заранее готовиться принять управление обителью. Даос Сюй Хуай со слезами на глазах бился головой о пол, принимая волю мастера, однако спокойная, ясная улыбка на лице наставника не давала ему выплеснуть накопившуюся горечь разлуки.
— Когда я уйду, больше всего меня будет беспокоить твой младший брат, — промолвил Дунхуа со вздохом. — Он ещё так юн, а судьба его с самого начала была полна невзгод. Боюсь, после моей смерти на него обрушится немало упрёков и затаённой злобы.
— Не беспокойтесь, наставник! — воскликнул Сюй Хуай. — Я защищу младшего брата и сделаю всё, чтобы он мог спокойно продолжать учение.
Дунхуа лишь печально качнул головой:
— Боюсь лишь, что он сам не сумеет преодолеть этот барьер в своей душе...
В тот день Сюань Юнь как обычно тренировался на задней горе. Неожиданно появился даос Дунхуа и тихо поманил его рукой.
— Наставник, — Сюань Юнь вложил меч в ножны и, подойдя, поклонился старцу.
Дунхуа не стал спрашивать об успехах в фехтовании. Вместо этого он увлёк юношу в беседку и завел неторопливый, житейский разговор. Он рассказывал о том, что третий ученик совсем позабыл дорогу домой — наверняка опять застрял где-то, завороженный изысканным вином; у четвёртого ученика родился первенец, и имя для малыша уже придумано; а подопечный шестого устроил потасовку с соседними практиками, да так разозлил учителя, что тот в сердцах сломал свою даосскую метелку-хлыст...
Сюань Юнь молча сидел рядом, не перебивая ни единым словом. Наконец даос Дунхуа мягко улыбнулся ему.
— Юнь-эр, на днях я погадал на твою судьбу. Знаешь ли ты, что я увидел?
— Ученик не ведает.
— Я вычислил, что в своей жизни ты будешь страстно искать нечто непреходящее. Ты изъездишь весь мир вдоль и поперёк, но так и не сможешь найти путь.
Юноша промолчал, внимая словам наставника.
— Но тебе не стоит печалиться, — продолжал Дунхуа. — Способ развязать этот узел я тоже нашёл. Ты родился в год Земли, несёшь в себе стихию Металла и Огня, а имя твоё окроплено Водой. Очевидно, в твоей судьбе не хватает Дерева. Если однажды окажешься в тупике — попробуй прибавить к своему имени иероглиф «Дерево».
Сюань Юнь снова ничего не ответил.
Даос Дунхуа погладил бороду и, улыбнувшись, изменил тему:
— А теперь скажи: обдумал ли ты вопрос, о котором я спрашивал тебя тогда?
Сюань Юнь слегка нахмурил брови:
— Ученик нескончаемо размышлял об этом, но постиг лишь малую часть.
— О?
— Если всё, что находится за пределами сознания, считать «внешним», то внешнего слишком много и оно бесконечно сложно. Если пытаться во всём следовать внешним обстоятельствам, человек лишь навяжет себе новые цепи. И тогда внешнее преображение захватит сам внутренний дух. Посему «внешнее преображение» — это не слепое подчинение обстановке, а следование Великому Дао. Путей бессчётно много, но исток у них один. Подобно тому как произрастают и увядают травы: как бы ни менялся мир, они действуют через недеяние.
Старец удовлетворенно кивнул:
— Верно. Ты дошёл до этого уровня. Однако более глубокую суть тебе придётся искать самому, сойдя с гор. Неизменность имеет свои достоинства, а преображение — свою мудрость. Пришло время ступить в мир смертных.
Затем Дунхуа попросил Сюань Юня повторить все восемьдесят один взмах техники меча Юйгэ от начала до конца. Юноша повиновался. Каждое движение этой техники создавалось при поддержке наставника: стремительное, как бушующий пожар, наполненное чистейшим Янь, рождающее непредсказуемые перемены прямо посреди прямой атаки и взрывающееся подобно громовому удару. Эта система владения клинком обладала не только сокрушительной мощью, но и невероятной завораживающей красотой — в будущем ей пророчили прославить мастера на весь мир.
Пока юноша исполнял форсы и выпады, невидимо пролетело время, и луна поднялась в самый зенит.
И там, под проливающимся серебристым светом, даос Дунхуа сидел в беседке, скрестив ноги. Сжав губы в тихой, умиротворённой улыбке, он ушёл из жизни, погрузившись в вечный покой.