Караван двигался по намеченному пути. С того самого дня Цзянь Янь больше не поддавался на уговоры Гу Цзинъюня и не сбегал с ним втайне от остальных, чтобы полюбоваться живописными видами.
Гу Цзинъюню ничего не оставалось, кроме как приказать подчинённым прибавить шагу. За считаные дни скорость движения возросла вдвое, и теперь они уже подбирались к границе Западных земель, готовые вступить в окраинный город Средиземных земель.
Всё это время Цзянь Янь пребывал в глубоком уходе в себя. Он был готов делать что угодно, лишь бы никто не просил его играть на флейте. Впрочем, если у Гу Цзинъюня возникали к нему дела, юноша проявлял удивительную шелковистость: откликался на первый же зов, отвечал на любой вопрос и вовсе не делал вид, будто оглох.
Когда Стражи Небесного Волка приходили с докладом или просили принять решение, Цзянь Янь вёл себя безупречно и сдержанно, не вымещая досаду на подчинённых.
Было лишь одно «но».
Стоило кому-то обронить слова «флейта», «цитра» или «музыка», как чуткий слух юноши мгновенно отказывал, превращая его в абсолютно глухого человека.
Всё остальное время он без остатка отдавал медитации. Прежде Цзянь Янь мог занять себя чтением или партией в вейци, но теперь у него пропал всякий интерес к книгам. Лишь погрузившись в глубокий транс, он избавлялся от навязчивых воспоминаний.
Нет худа без добра: то ли Цзянь Янь обратил свой стыд в силу, то ли сказалась неистовая усердность, с которой он не терял ни единого мгновения, но прямо во время поездки с ним случилось нечто непредвиденное. Он совершил прорыв, нешуточно перепугав всю свиту.
Гу Цзинъюнь лично встал на защиту его покоя.
К счастью, всё прошло гладко. Спустя два часа Цзянь Янь распахнул глаза, и хлынувшая во все стороны мощная духовная волна оповестила окружающих: отныне он вступил на стадию Первозданного младенца.
— Поздравляем, Бессмертный господин! Поздравляем! — в один голос заголосили Стражи Небесного Волка.
Гу Цзинъюнь усмехнулся:
— Достичь стадии Первозданного младенца в двадцать три года... За последнюю тысячу лет подобное удавалось лишь двоим. А-Янь, ты бесспорный гений с врождёнными костями бессмертного, один на десять тысяч.
Цзянь Янь всё ещё сидел на земле. Запрокинув голову, он полюбопытствовал:
— А кто второй?
Гу Цзинъюнь с улыбкой ткнул пальцем себе в грудь.
Цзянь Янь лишился дара речи.
Неудивительно, что похвала про «кости бессмертного» показалась ему такой знакомой.
Стражи Небесного Волка тихо перешёптывались за спиной, и Цзянь Янь невольно улавливал обрывки фраз — все они были полны изумления и восхищения его невероятным успехом в столь юном возрасте.
И только Гу Цзинъюнь отнёсся к этому иначе.
Едва юноша опёрся на подставленную ладонь и поднялся на ноги, как мужчина взъерошил ему волосы на макушке, мягко коснулся губами его щеки и тихо произнёс:
— Ты много трудился.
Цзянь Янь обомлел.
—... Вовсе нет, — пробормотал он.
— Ещё как много, — возразил Гу Цзинъюнь. — Тренироваться в лютый мороз и в палящий зной — разве это не труд? К тому же ты сам рассказывал, как до освоения искусства Секты Согласия и Радости твои каналы разрывало от боли из-за конфликта двух сил.
Цзянь Янь поджал губы.
— Скажи, во время прорыва каналы болели? — спросил Гу Цзинъюнь.
Юноша едва заметно качнул головой:
— Уже нет.
По крайней мере, пока.
Гу Цзинъюнь наклонился и поцеловал его в правую щёку.
— Главное, что всё благополучно.
Теперь поцелуи достались обеим щёкам.
Цзянь Янь прикрыл ладонями горящие щёки, что-то смущённо промямлил и юркнул обратно в экипаж.
— Трогайтесь! — поторопил он. — Чего мы ждём?
Гу Цзинъюнь тихо рассмеялся, отчего у Цзянь Яня докрасна вспыхнули уши.
Вскорости караван снова тронулся в путь, а юноша остался сидеть у окна, погрузившись в смутную печаль.
Окружающие осыпали его похвалами, но сам он не находил в своём успехе ничего выдающегося. Двумя годами ранее Наставник передал ему техники Согласия и Радости. Цзянь Яню потребовалось совсем немного времени, чтобы до конца постичь их суть и сливать силы воедино — за исключением, разумеется, той части, что касалась постельных утех. Магия и духовная энергия слились, подпитывая друг друга, благодаря чему он легко пробился на среднюю стадию Золотой пилюли.
Обладая редким даром и тонким чутьём, он к тому же отличался редким трудолюбием. За два года неустанной практики он уже давно стоял на пороге стадии Первозданного младенца. Другим культиваторам на этот путь требовались десятки, а то и сотни лет, Цзянь Янь же справился за два года. Кабы не отдал он почти весь прошлый год разработке снадобий и противоядий, прорыв случился бы намного раньше.
Двадцатитрехлетний мастер стадии Первозданного младенца... Каждый, кто слышал об этом, нарицал его любимцем небес. Но чужие люди видели лишь внешнее великолепие, не ведая, через какие лишения ему пришлось пройти.
Первые двадцать лет тяжелейшего труда стали лишь фундаментом. На континенте, где духовная энергия находилась в ужасающей скудости, пробиться к Золотой пилюле стоило неимоверных усилий. А ведь приходилось ещё и непрестанно усмирять враждующие между собой магию и духовную силу. Каналы пылали непрекращающейся болью, и с этим ничего нельзя было поделать — оставалось только терпеть.
Ему действительно было тяжело.
Помимо родителей, никто и никогда не проявлял к нему такой чуткой заботы. Лишь Гу Цзинъюнь. Только он один спросил: «Тебе было тяжело? Всё ещё больно?»
Пока Цзянь Янь витал в своих печальных мыслях, кто-то дважды потянул его за край одежды.
Повернувшись, он встретил испытующий взгляд Гу Цзинъюня, который беззвучно поинтересовался: не хочет ли тот сыграть дуэтом на флейте и цитре?
Цзянь Янь лишился слов.
Вот уж чего не надо, того не надо!
Юноша потёр уши и с преувеличенной тревогой в голосе громко воскликнул:
— А? Что ты говоришь, брат? Я совсем ничего не слышу! Так что не смогу ни играть, ни подпевать!
Гу Цзинъюнь обомлел.
Стражи Небесного Волка лишились дара речи.
Это что, попытка обмануть самого себя? Выглядело это до того мило, что вызывало лишь улыбку.
Стоило Гу Цзинъюню снова открыть рот, как Цзянь Янь зажимал уши и с невозмутимым видом уставлялся на него. Никакие уговоры не действовали. Юноше было до смерти стыдно, и он мечтательно желал лишь одного — притвориться мёртвым.
Нефритовую флейту, подаренную молодым господином, он больше не осмеливался крутить в руках и уж тем более вешать на пояс. Найдя подходящую шкатулку, он бережно завернул инструмент в мягкий плат, уложил внутрь и повернул ключ.
Вовсе не оттого, что он пренебрегал подарком или не ценил его... Просто один взгляд на флейту воскрешал в памяти целую лавину стыдных воспоминаний, которые хотелось стереть раз и навсегда. Это был дар Гу Цзинъюня, исполненный глубокого расположения, и Цзянь Янь ни за что не бросил бы его в кольцо Сумеру на произвол судьбы.
Ему просто... требовалось время, чтобы прийти в себя!
Цзянь Янь и сам сбился со счёта, сколько раз это повторялось. Стоило ему остаться без дела или дождаться ночной тишины, как разум помимо его воли затягивал привычный круг воспоминаний.
«Я отлично играю на флейте! Все хвалят мою музыку и говорят, что она трогает до слёз даже птиц и зверей!» — с самоуверенным видом вещал он Гу Цзинъюню через двустороннее зеркало.
«Почему старейшина Юй утверждает, будто в моей игре слышится жажда крови? Я ведь играл обычную колыбельную!» — с растерянным видом допытывался он у Наставника.
«Восхитительно! Какая чудесная музыка!» — заходились в судорожных аплодисментах Стражи Небесного Волка с окаменевшими лицами.
И, наконец, суровая правда, случайно обронённая деревенским жителем: «Да до того скверно дудит, будто за душами пришли посланники преисподней».
Цзянь Янь лишался слов.
«Прекрати! Хватит об этом думать!»
Неудивительно, что учитель музыки в роду строго-настрого запрещал ему играть при посторонних — боялся, видно, что кто-нибудь проболтается! Неудивительно, что у всех вокруг принимались странно вытягиваться лица, едва он брался за флейту. Он ведь попросту пытал людей!
Цзянь Яня захлёстывал вихрь чувств: ему было и стыдно, и трогательно до слёз, и от этой трогательности он буквально оцепеневал. Любовь и забота близких были искренними.
Но и его публичный позор был самым что ни на есть настоящим!
* * *
Город Ичжоу
На исходе дня караван наконец добрался до города Ичжоу.
Расположенный на стыке Западных и Средиземных земель, Ичжоу считался глушью, но при этом отличался небывалым оживлением. На его улицах сновало множество культиваторов самых разных мастей и помыслов.
Из-за отдалённости от центра и пограничного положения между двумя землями вопрос о том, чьей юрисдикции подлежат местные заклинатели, до сих пор оставался предметом споров. В отсутствие отрядов карательной службы мирские законы распространялись лишь на простых смертных, но оказались бессильны перед заклинателями. На улицах тут и там вспыхивали открытые поединки — немыслимое дело для любого другого города.
Смертные испытывали перед магией священный трепет, поэтому чужаки приживались здесь редко, за исключением тех, чьи предки веками обитали в Ичжоу. В остальном же местное население состояло из торговцев, ищущих выгоду, да излишне любопытных искателей, мечтавших ступить на путь бессмертия.
Город, заслуживший репутацию обители хаоса, нисколько не пугал Гу Цзинъюня. Но понимая, что Цзянь Яню незнакомы подобные порядки, он ещё до въезда подробно изложил ему расклад сил, опасаясь, как бы юношу не обидели по недосмотру.
Цзянь Янь кивнул, дав понять, что всё усвоил.
В Ичжоу имелось немало заведений торговой гильдии Нефритового Источника. Раз уж потребовалось остановиться на ночлег, разумнее всего было выбрать собственное подворье, где всё обустроено с максимальным удобством.
Здешний управляющий по фамилии Цао заранее получил известие, приберёг самые роскошные покои и с нетерпением поджидал прибытия хозяев. Едва прослышав, что молодой господин у ворот, он стремглав бросился навстречу во главе слуг.
Ранее ему не приходилось видеть Цзянь Яня, и он позволил себе украдкой бросить на него взгляд, застыв в немом восхищении. В жизни ему не встречались подобные красавцы! Настоящий бессмертный с небес!
— Кхм, — предостерегающе кашлянул Сун Хуа.
Управляющий Цао мгновенно опомнился. Почувствовав на себе тяжелеющий, леденящий взгляд молодого господина, он покрылся холодным потом. Склонившись в глубоком поклоне, управляющий не смел больше поднять глаз и поспешно проводил гостей в их покои.
Настала ночь.
Цзянь Янь всеми силами заставлял себя не бередить постыдное прошлое. Перевернувшись на другой бок, он попытался погрузиться в глубокий сон.
Когда сознание уже затуманилось, в голове вдруг прозвучала отчётливая фраза:
«Я отлично играю на флейте!»
Сон как рукой сняло.
Цзянь Янь рывком подскочил на кровати и, обхватив голову руками, принялся метаться по комнате.
— Забудь! Прекрати об этом думать, а-а-а! — отчаянно зашипел он в пустоту.
За дверью стоял Гу Цзинъюнь с подносом в руках, принёсший поздний ужин. Его рука замерла в воздухе, так и не коснувшись дерева. Сделав вид, будто ничего не слышал, он столь же бесшумно повернулся и удалился. Мужчина даже дыхание затаил, не издав ни единого звона посуды.
А Цзянь Янь в своей спальне был настолько увлечён попытками самовнушения, что ничего не заметил.
Спустя полчаса Гу Цзинъюнь вернулся. Молодой господин мягко постучал в дверь и спросил:
— А-Янь, ты спишь?
В спальне воцарилась тишина. Лишь некоторое время спустя раздался чистый, невозмутимый голос юноши:
— Ещё нет. У тебя что-то стряслось, брат?
Звучал он настолько спокойно и сдержанно, словно полчаса назад никто и не метался по комнате в отчаянии.
Гу Цзинъюнь сдержал готовую вырваться улыбку.
— Я принёс сладкий отвар. Будешь?
При мысли о сладком у Цзянь Яня потекли слюнки, а в животе тихо урчало. Похоже, он и впрямь проголодался. Однако юноша только-только взял себя в руки и вовсе не горел желанием встречаться с Гу Цзинъюнем, опасаясь снова провалиться в пучину стыда и провертеться на ложе до самого рассвета.
—... Я не голоден, брат, поешь сам, — упрямо ответил Цзянь Янь.
— А как же морковь? — спросил Гу Цзинъюнь.
— Тоже не нужно, — отказался Цзянь Янь.
В обычной обстановке он с удовольствием хрустел бы морковкой. Но сейчас ему хотелось чего-то вроде жареной утки или запечённой курицы — жирная, сытная еда могла хоть ненадолго заглушить душевные терзания.
Однако Гу Цзинъюнь рассудил иначе. Улыбка сошла с его лица, а брови насупились.
Кролик — и отказался от моркови?!
Помыслив мгновение, Гу Цзинъюнь сменил тактику:
— Твой брат очень проголодался, но в одиночестве кусок в горло не лезет. А-Янь, ты не составишь мне компанию?
—... Ну хорошо, — уступил Цзянь Янь.
Цзянь Янь отпер дверь и впустил Гу Цзинъюня, за которым следовали двое Стражей Небесного Волка. Не успел юноша и слова вымолвить, как столик в гостиной за считаные мгновения оказался заставлен блюдами. Вглядевшись пристальнее, он обомлел: это был не просто поздний ужин, а настоящий морковный пир! Морковь тушёная, варёная, жареная — глаз не оторвать!
Цзянь Янь застыл от изумления. Откуда они только выписали повара, способного сотворить такое из обычной моркови?!
— Блюд слишком много, А-Янь, помоги мне, — предложил Гу Цзинъюнь.
Цзянь Янь лишился слов. На морковь смотреть не хотелось — ему подавай куриную ножку! Слегка отодвинув от себя тарелки, юноша вежливо отклонил предложение:
— Не стоит, я просто посижу рядом.
Гу Цзинъюнь обомлел.
Неужели А-Янь огорчён настолько, что даже морковный пир не вызывает у него аппетита?!
Гу Цзинъюню ничего не оставалось, кроме как с глубоким мучением, медленно, палочка за палочкой, отправлять в рот морковь, приготовленную специально для юноши. Молодой господин предпочитал сытную мясную пищу и к овощам был абсолютно равнодушен, так что подобный ужин казался ему пресным и невыносимым. Он съел несколько кусочков без малейшего удовольствия.
Цзянь Янь не выдержал и тихо поинтересовался:
—... А где мой сладкий отвар?
Гу Цзинъюнь мгновенно опомнился. Вскочив на ноги, он громко крикнул:
— Отвар для Бессмертного господина! Живо несите!
Страж Небесного Волка, объятый той же радостью, вихрем ворвался в комнату. Руки его держали пиалу настолько твёрдо, что жидкость лишь слегка колыхнулась, не пролив ни единой капли.
Цзянь Янь с невозмутимым видом принял чашу, по привычке поблагодарил и принялся неспешно потягивать отвар с ложки.
— Морковку будешь? — предпринял новую попытку Гу Цзинъюнь.
— Нет.
Цзянь Янь недоумевал: что сегодня нашло на Гу Цзинъюня? Почему он так настойчиво пытается скормить ему морковь? Уж не эликсир ли это чародейский, способный изменить прошлое?
Будь это чудодейственная пилюля, стирающая память, он лично накормил бы ей каждого, чтобы те забыли о его глупостях. Впрочем... самому себе принимать такое средство ни в коем случае нельзя, иначе, лишившись памяти, он снова превратится в того «уверенного в себе» музыканта.
Гу Цзинъюнь, долго наблюдавший за юношей, наконец понял: Цзянь Янь чего-то хочет, но стесняется сказать — и это точно не морковь.
— Чего бы тебе хотелось съесть, А-Янь? — прямо спросил он. — Я велю поварам приготовить.
Цзянь Янь озадачился:
— Ныне уже час Свиньи, отчего же повара на постоялом дворе не спят?
— Потому что у меня много денег, — невозмутимо ответил Гу Цзинъюнь.
Цзянь Янь лишился слов. Какая незамысловатая причина.
Колеблясь лишь пару мгновений, под ободряющим взглядом Гу Цзинъюня юноша решил отбросить стыд. Сегодня он устроит настоящий пир! Потребовав гору мясных яств и кувшин крепкого вина, он уплетал за обе щёки, пока не опьянел до беспамятства, пытаясь затопить тоску в хмелю.
Морковные изыски унесли в том же виде, в каком и принесли.
Захмелев, Цзянь Янь сделался сонливым: без лишнего шума он рухнул на ложе и мгновенно заснул.
Гу Цзинъюнь заботливо укрыл его одеялом и весь остаток ночи просидел у изголовья, погружённый в глубокие думы.
Неужто сильное потрясение способно изменить даже вкусовые пристрастия демона-кролика?