Фильм перевалил за середину, и в зале уже вполне отчётливо вырисовывалось общее впечатление от картины.
Если публика во время показа продолжает неспешно переговариваться, хрустеть попкорном и потягивать через соломинку сок, это верный признак провала: значит, происходящее на экране не способно захватить внимание без остатка.
Однако сейчас зрители были настолько заворожены нелепым, странноватым главным героем, что застыли, забыв обо всём на свете. Они смотрели на экран не мигая, боясь упустить хотя бы одну деталь, а в голове у каждого то и дело проносилось: «Что же он замышляет? Неужели он действительно решится на преступление? Неужели поднимет руку на профессора Хансена?»
Впрочем, свирепый вид, с которым Андерсен явился к порогу преподавателя, оказался чистейшей бутафорией. Юноша то и дело метал кровожадные взгляды в спину Хансену, но каждый раз какая-нибудь нелепая случайность заставляла его отступить.
Напряжённые нервы зрителей постепенно расслабились. Публика выдохнула: «Да уж, напрасно мы волновались! Этот парень только грозиться и умеет, на реальный шаг он не способен».
Но в следующее мгновение на экране Андерсен, похоже, наконец собрался с духом. С ледяным выражением на лице он выхватил нож и шагнул к профессору, который стоял к нему спиной, склонившись над закипающим чайником.
Только-только расслабившийся зал вновь затаил дыхание. Наш герой уже мысленно рассчитал, как одним точным движением полоснёт лезвием по горлу...
И тут ракурс резко сменился. Профессор Хансен неожиданно обернулся и с полнейшим недоумением уставился на юношу и зажатый в его руке клинок:
— Андерсен?
Зрители вздрогнули вместе с Андерсеном. Зал в напряжении ждал, как юный киллер выкрутится из этой катастрофической ситуации и удастся ли ему избежать разоблачения.
Камера вновь зафиксировала лицо Андерсена. Свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, полосами лёг на его щёку. В выверенном кадре было видно, как у парня виновато дёрнулась скула, а фоновая музыка мгновенно сменилась тревожной дробью.
Ракурс снова сместился на профессора. На лице почтенного учёного замешательство становилось всё сильнее.
Затем последовал очередной монтажный стык. Андерсен вернул себе каменное выражение лица и под пристальным взглядом Хансена невозмутимо шагнул вперёд. Вытянув из фруктовой вазочки яблоко, он спокойно произнёс:
— Я хочу почистить вам яблоко.
На лице профессора отобразилось прозрение. Впрочем, следом за прозрением нахлынула ещё более сложная гамма чувств.
Каскад переключений планов, выстроенный Сами, сработал безотказно. Простейшая мизансцена смотрелась на одном дыхании, без тени уныния или затянутости. А уж фраза про яблоко — особенно если вспомнить, что этим самым ножом парень до этого задорно резал крыс, — вызвала в зале настоящую волну хохота.
Но дальше произошло кое-что и вовсе невообразимое.
Профессор Хансен, глядя на то, как Андерсен склонился над яблоком, вдруг сокрушённо вздохнул:
— Нам не следует быть вместе, Андерсен.
Андерсен опешил.
Зрители поначалу тоже замерли от неожиданности, но, благодаря позиции наблюдателей, мгновенно всё поняли: профессор снова всё истолковал по-своему!
Логика Андерсена была проста: профессор заболел, я пришёл навестить его под предлогом заботы, нанесу удар и завершу свою карьеру киллера.
Логика профессора Хансена выглядела совсем иначе: влюблённый в меня студент, невзирая на всю мою холодность, прибежал ухаживать за мной во время болезни да ещё и покорно чистит яблочки.
Это было невероятно комично.
Старший смотрит с тихой грустью и немым призывом «не надо так», а младший — с полнейшим изумлением и немым вопросом «ты вообще о чём?».
В зале раздался невообразимый хохот. Зрители заходились настолько откровенно, что дракон Майки почувствовал себя не в своей тарелке.
Несовершеннолетний огненный дракончик с глубоким недоумением шепнул на ухо своему человеку:
— Сами, почему они смеются? Я что, плохо сыграл?
Сами и сам не знал, что ответить. Сцена задумывалась как мрачная и напряжённая — отчего же эти люди внизу так заходятся от смеха?
Тем временем на экране профессор Хансен, взяв собственную судьбу в качестве печального примера, принялся убеждать Андерсена наставить разум на путь истинный и не сворачивать на опасную стезю однополой любви. Из-за болезни и недавнего тяжёлого известия о письме матери старый профессор утратил былую выдержку и сдержанность.
Под звуки песни «Не говори со мной» группы «Hello» он импульсивно толкнул Андерсена на диван и сбивчивым, полным тоски голосом стал рассказывать о том, как рушится мир, когда о твоих склонностях узнают окружающие: о прямой враждебности, об откровенном отторжении и ядовитом шепоте за спиной. С искренней, хотя и сумбурной отцовской заботой он предостерегал юношу от повторения собственных ошибок.
В этом эпизоде актёрская игра Мик Ли была выше всяких похвал. Хотя ему прежде не приходилось играть столь сдержанных, глубоко переживающих героев, здесь он тонко передал каждую интонацию. В его голосе звучала глухая безысходность, въедавшаяся в память.
Что же до Андерсена...
По правде говоря, Майки во время съёмок даже не пришлось ни изображать, ни играть. С точки зрения дракона, люди вообще были самыми помешанными на правилах существами во вселенной. Понятно, когда правила помогают поддерживать порядок — это разумно. Но порой эти законы казались дракону совершенно бессмысленными. Например, вопросы любви. Кого любить — личное дело каждого. Зачем усложнять жизнь непонятными запретами и условностями?
Поэтому, пока профессор изливал душу, Андерсен в исполнении Майки просто сидел с абсолютно заторможенным, остекленевшим лицом. Это была чистейшая органика, не запятнанная ни граммом актёрской фальши.
Закончив исповедь, Хансен подытожил с глубоким нажимом:
— Пока не стало слишком поздно, сойди с этого пути.
Андерсен уставился на него тупым взором, а за кадром прозвучал уже знакомый закадровый голос, будто зачитывающий страницы из его дневника:
«Ну надо же, он решил, будто я в него влюблён! Пф, глупости какие. Влюблённость — это скучно. Может, шлёпнуть его прямо сейчас? Нет, не стоит спешить. У меня созрел план получше! Можно сделать всё куда тоньше и аккуратнее, чтобы никто ни о чём не догадался. Например, я могу изображать пылкую страсть дальше. Тогда у меня появится куча возможностей прикончить его без лишнего шума!»
На экране Андерсен изобразил максимально фальшивую, натянутую улыбку и невероятно деревянным голосом выдавил:
— Простите... но я всё равно... э-э... люблю вас.
Профессор Хансен замер, тронутый этим отчаянным «признанием».
Андерсен изо всех сил таращил глаза, пытаясь изобразить искренность, но из-за полной эмоциональной пустоты внутри выглядел лишь ещё более заторможенным.
Зрители прекрасно знали, что эти двое говорят совершенно о разном. Но мизансцена, вопреки всей нелепости, вдруг наполнилась странной, едва уловимой романтической химией.
И в этот момент вступил саундтрек.
Бархатный, грудной вокал Колина, солиста группы «Hello», затянул с чувством:
«О-о-о! Любовь так прекрасна... Любовь в любой миг — о да — прекрасна...»
Публика выпала в осадок.
Народ только-только настроился следить за тем, куда заведёт героев эта странная коллизия, как эта музыкальная вставка просто сокрушила всю драму. Зал вспыхнул очередным приступом хохота, окончательно позабыв про грустные откровения профессора.
Майки крутил головой по сторонам, окончательно потерявшись в происходящем. Он аккуратно потянул Сами за рукав:
— Сами, они опять смеются...
Сами раздул щёки, став похожим на сердитый шар:
— Чёрт возьми! Да что тут смешного?! Разве эта сцена зарождающегося чувства недостаточно трогательная? Недостаточно романтичная?!
Очевидно, представления Сами о романтике кардинально отличались от общепринятых. Публика не смогла уловить тот глубокий философский подтекст, который режиссёр вкладывал во встречу двух одиноких, отвергнутых обществом душ.
Тональность повествования вновь совершила вираж. Профессор Хансен опомнился от пережитого порыва и попытался отстраниться, но Андерсен ради своей великой цели киллера упорно продолжал его преследовать, топорно имитируя пылкую влюблённость. Один убегал, другой настигал.
Эта нелепая игра в кошки-мышки искренне забавляла зрителей.
Душевный покой Хансена рухнул, осторожность притупилась. А Андерсену с самого начала было плевать на любые общественные нормативы. Неосмотрительность обоих привела к тому, что поползли слухи.
Ситуация принимала скверный оборот, особенно для профессора. Помимо клейма «содомита» на него навесили новое обвинение — в совращении несовершеннолетнего.
Школа не стала его увольнять, но временно отстранила от занятий. Для Хансена начался кошмар: он снова переживал ужас юности, оказался заперт в четырёх стенах, боясь ступить шаг за порог из-за злых шепотков и откровенных оскорблений в лицо.
Зал сочувственно замер, переживая за судьбу разбитого профессора.
И тут... в дверь снова позвонили!
Андерсен сбежал из дома.
Камера стремительно следовала за его бегущей фигурой, а динамичный саундтрек подхлестывал напряжение.
Хансен отворил дверь и остолбенел.
Андерсен, потерявший по дороге башмак, тяжело дышал, упёршись руками в колени. Наконец он поднял голову, лицо его снова искривила механика натянутой улыбки, и парень произнёс:
— Мне запретили видеть вас... Но я всё равно... э-э... люблю вас.
Профессор лишился дара речи.
А юный киллер закончил:
— Поедем отсюда вместе. В такое место, где нас никто не знает.
В этот момент зал наконец-то прочувствовал романтическую задумку Сами. Девушки в зале сжали кулачки, мысленно скандируя: «Соглашайся! Давай же, соглашайся!»
И профессор Хансен поддался порыву.
На лице Андерсена впервые мелькнула почти искренняя улыбка.
А за кадром прозвучал закадровый голос:
«Уехать с ним туда, где никто нас не знает... И там прикончить!»