Майки в конечном счёте отказался от идеи прикончить змею Нану.
Причина крылась в брошенной невзначай фразе Сами, когда тот делился новостями со съёмочной площадки:
— Боюсь, одной змеей нам не обойтись. Надо будет связаться с дрессировщиком Уэлсом, пусть доставит ещё целую партию. Хороший хоррор про рептилий просто обязан довести трипофобов до паники, хе-хе-хе...
Рассудив, что на место одной убитой Наны приползут полчища других гадин, гордый огненный исполин неохотно смирился с присутствием этого примитивного, лишённого разума создания. Пусть уж живёт на его временной территории рядом с его человеком.
Но что касается остальных гадов...
Пусть Майки ещё не достиг зрелости, он оставался настоящим драконом.
«Нужно обозначить границы, — размышлял он про себя. — Застолбить территорию и заставить этих тварей знать своё место».
В итоге дрессировщик Уэлс столкнулся с самой невероятной загадкой за всю свою карьеру.
Дело было даже не в успехе, а в том, насколько безупречно всё прошло. Настолько гладко, что от происходящего веяло чистейшим сюрреализмом!
Привезённые им три десятка змей вели себя перед молодым режиссёром словно вышколенные псы: стоит приказать ползти на восток — и ни одна не свернёт на юг. Мало того, рептилии выстраивались в идеальные шеренги, напоминая не опасных гадов, а послушные мотки веревок в руках умелого мастера.
Уэлс пребывал в полном недоумении:
— Да как такое вообще возможно?!
Сами, разумеется, тут же припомнил байку про «Убийцу драконов» и без зазрения совести напустил на себя важный вид.
— Полная чушь, не верю! — таковой была первая реакция дрессировщика.
Однако, переведя взгляд на чешуйчатый «почётный караул», выстроившийся по струнке, он заколебался:
—... Или не чушь?
«Эх, люди! — вздохнул про себя Майки. — Опять тебя провели вокруг пальца!»
Так или иначе, благодаря столь удачному совпадению прозвище Сами — Убийца драконов — получило определённую известность в узких кинематографических кругах.
Истинный же виновник этого чуда скромно держался в тени, маяча за спиной своего человека и не роняя ни слова.
Недавно Майки закончил напряжённую серию съёмок для журнальных обложек и теперь ждал новых контрактов. В образовавшейся паузе он по старой привычке хвостиком ходил за Сами.
Ему по-прежнему нравилось проводить время на площадке. В свободные минуты он с удовольствием наблюдал за съёмочным процессом, уплетая свежий хлеб: укус за просмотр кадров — аппетит у него был просто отменный.
А когда до него долетали очередные хвастливые байки Сами об «Убийце драконов»...
Он лишь снисходительно поднимал голову и добродушно ухмылялся.
В киноиндустрии дети и животные традиционно считаются самыми капризными участниками съёмок.
Причём зверьё доставляет в разы больше хлопот: с ребёнком при должном терпении ещё можно договориться по-человечески, а вот чтобы научить животное понимать команды, уходят недели. И далеко не факт, что, поняв, оно захочет их выполнять. Даже с помощью опытных дрессировщиков этот процесс превращается в изнурительную, долгую рутину.
Однако присутствие истинного дракона перевернуло всё с ног на голову.
Для съёмочной группы Сами капризные животные-актёры перестали быть проблемой.
Строптивые, лишённые малейшего намёка на послушание змеи полностью покорились драконьей воле незрелого огненного дракона. Каждая команда выполнялась мгновенно, каждая поза принималась безукоризненно — рептилии демонстрировали беспрецедентную покорность.
И что самое поразительное...
Дрессировщику даже не приходилось пачкать руки!
Стоило режиссёру Сами отдавать приказание, как чешуйчатая братия наперебой выгибалась перед камерой, из кожи вон вылезая, лишь бы угодить. Змеи изо всех сил стремились доказать свою полезность и трудолюбие, дабы суровый чешуйчатый владыка за спиной постановщика не счёл их бесполезным мусором и не отправил на закуску.
На этом фоне двуногие актёры выглядели, мягко говоря, удручающе.
(Возможно, им просто не хватало угрозы мгновенной расправы).
Взять хотя бы Вольфа...
Сцену с его участием переснимали уже скоро в двадцатый раз!
Сами ничего не оставалось, кроме как снова вызвать актёра на разговор.
Следуя своей привычной методике, он начал издалека:
— Вольф, скажи... ты ведь понимаешь, что играешь отрицательного персонажа?
Вольф, уже имевший печальный опыт увольнения с предыдущих съёмок, впитывал каждое слово постановщика с особым трепетом. Опасаясь вновь навлечь на себя гнев Сами, он поспешно запротестовал:
— Да-да-да, конечно! Поверьте, я из кожи вон лезу, чтобы показать всю его гнилую, пугающую сущность...
— В том-то и дело, что лезешь, — мягко прервал его Сами. — Здорово, что ты сам к этому стремишься, но... Не нужно давить из себя такого уж откровенного злодея.
—... Не понимаю. Я же играю антагониста? — Вольф окончательно сбился с толку. — Каким ещё должен быть антагонист, если не злодеем? Или в сценарии есть какой-то скрытый подтекст?
— Злодейство — это лишь характеристика мистера Стрейла, но никак не вся его суть, — произнёс Сами сложную для восприятия конструкцию. — Вживаясь в роль, тебе вовсе не обязательно считать своего героя подонком. И уж тем более не нужно подавать зрителям сигнал: «Смотрите, я плохой парень!».
Вольф с трудом переваривал услышанное:
— Что значит «не считать себя плохим человеком»?! Я же играю законченного мерзавца!
Взгляд его выражал полное замешательство, хотя перечить постановщику он не решался.
Видя его сомнения, Сами вздохнул:
— Ладно, давай сделаем ещё один дубль.
Впрочем, в глубине души режиссёр понимал: от одной лишь беседы Вольф вряд ли прозреет и выдаст гениальную игру.
И действительно, в следующем дубле Вольф старался ещё исступлённее. Он выплёвывал реплики с наигранной свирепостью, активно жестикулировал и строил зверские мины, пытаясь изобразить страшного злодея. Однако со стороны это выглядело жалко: обычный блеф и трусливая агрессия.
Совсем не то, чего добивался Сами.
Он снова скомандовал: «Стоп!».
Вольф уставился на него с немым вопросом.
На этот раз Сами не стал сразу бросаться объяснениями. Он молча въелся взглядом в монитор, раз за разом прокручивая отснятый материал и погрузившись в раздумья.
Удивительное дело: с виду обычный круглолицый недоросток, а на площадке от него веяло такой несокрушимой властностью, что в моменты хмурого молчания становилось не по себе.
Стоявший рядом Вольф с каждой секундой нервничал всё сильнее.
Съёмки шли меньше месяца, заменить актёра пока не составляло труда. Страх вылететь с проекта сменился паникой: «Может... стоит снова попробовать подобраться к нему? Продемонстрировать лояльность? Хотя повторить тот же трюк дважды... сработает ли?»
К счастью, Сами не отличался жестокостью.
Сталкиваясь с актёрской беспомощностью, он думал не о том, как бы вышвырнуть бездаря и нанять нового, а о том, как помочь человеку войти в образ.
И в этот раз он быстро нащупал нужный ключ.
Приём напоминал тот, что он использовал с Нали.
С Нали, правда, речь шла о переносе чувств — она проецировала на персонажа эмоции, вызванные другими вещами. В случае с Вольфом требовалась работа с ярким воспоминанием: выудить из памяти конкретный эпизод, который спровоцирует нужную актёрскую реакцию.
Сами снова подозвал Вольфа и отвёл его в сторону, подальше от чужих ушей.
Под растерянным и тревожным взглядом актёра Сами посмотрел ему прямо в глаза и тихо спросил:
— Скажи... тебе приходилось уводить роль у друга?
Упоминание об «уведённой роли» мгновенно затронуло нужные струны в памяти Вольфа. Его взгляд на мгновение вильнул, но от прямого ответа он уклонился, прошептав:
— Режиссёр... вам кто-то что-то наплёл?
Однако уже в следующую секунду Вольф отбросил сомнения и выпалил с железной уверенностью:
— Нет! Ничего подобного! Режиссёр, поверьте мне! Не слушайте этих завистников! Я ни у кого ничего не отбирал. А если что-то и было, то в рамках честной конкуренции! Пока контракт не подписан, любой актёр вправе бороться за роль. Если я оказался убедительнее, то чьи это проблемы? Профнепригодность других — не моя вина!
Сами покрыл паузу молчанием и слегка похлопал в ладоши.
После чего довольным тоном произнёс:
— Вот! Запомни это ощущение собственной негреховности и абсолютной правоты. Иди и играй!
Вольф застыл в глубочайшем смущении.
Впрочем, этот совет сработал на ура.
Вернувшись в кадр, он поймал нужную волну. Его подача стала искренней, наглой, эмоционально насыщенной и безгранично циничной.
Идеально!
Многие актёры, играя антагонистов, скованы внутренними зажимами.
С одной стороны, мешают воспитание и мораль: неспособность оправдать поступки героя делает игру деревянной.
С другой — беспокойство о собственном имидже. Актёру не хочется терять симпатию публики, и даже играя последнюю сволочь, он бессознательно подаёт сигнал: «На самом деле я хороший, мне самому противен этот тип». В итоге получается ни то ни сё.
Вольф собрал оба этих греха.
Как человек он имел массу мелких пороков, но на роль закоренелого злодея явно не тянул — максимум способен на мелкие козни, недобросовестную конкуренцию да травлю слабых. Поэтому в образе настоящего антагониста ему не хватало масштаба, он не выдерживал даже крупный план. Что до второго греха — амбициозный тип, мечтающий о славе, подсознательно боялся оттолкнуть зрителя, а потому за свирепой маской судорожно пытался корчить из себя добряка.
А ведь этого абсолютно не требовалось!
Злодей должен оставаться злодеем.
Не каждый мерзавец способен на раскаяние; есть те, кто до самого конца убеждён в своей правоте.
В этой ленте мистер Стрейл, консультант из ботанического сада, принадлежит именно к такой категории. Даже если по его вине или попустительству погибло множество людей, перед лицом смерти он ни на грош не усомнится в собственной правоте.
И эта непробиваемая убеждённость в собственной непогрешимости могла стать главной изюминкой персонажа.
Вольф, конечно, мало что из этого понял, но, наученный горьким опытом, проявил небывалое послушание. Уловив направление, заданное Сами, он безоговорочно выложился на максимум.
Других путей пробиться наверх у него просто не оставалось.
Оказавшись без работы, он поставил на эту картину всё, что имел, и готов был слепо следовать за режиссёром хоть на край света.
А Сами ради качества фильма не мог позволить себе махнуть рукой на персонажа.
В итоге дело дошло до того, что каждое движение, каждый жест и тончайшую смену эмоций Стрейла сначала конструировал сам режиссёр, разжёвывал это Вольфу до мельчайших деталей, а уже затем тот с трудом воплощал задумку в кадре.
Если бы не отчаянные просьбы самого Вольфа, Сами ни за что не стал бы работать в таком ключе: подобный метод убивает актёрскую индивидуальность и импровизацию.
Но Вольфа это нисколько не волновало.
Его интересовал лишь шанс выжать максимум из единственной возможности выбиться в люди. И было абсолютно неважно, достигнуто это за счёт собственного таланта или благодаря умению мёртвой хваткой вцепиться в режиссёрские фалды.
Ему нужен был только конечный триумф.