На ежемесячном собрании компании Росси и Сами, представляя свою команду, наконец сдали плод многомесячных упорных трудов.
Поскольку масштабных проектов в планах студии на ближайшее время не предвиделось, а хронометраж короткометражки не дотягивал и до десяти минут, ребятам «посчастливилось» выбить драгоценную возможность: устроить закрытый показ перед высшим руководством.
Впрочем, официальным статусом этот просмотр едва ли обладал.
Рядовые сотрудники на голом энтузиазме слепили короткий мультфильм — смелость, конечно, похвальная, но вот есть ли в этом хоть капля коммерческой выгоды?
Потому для большинства боссов этот показ был лишь поводом немного перевести дух посреди бесконечной рабочей рутины.
В тот день в ряды немногочисленных «зрителей» вошли:
Глава отдела кино и развлечений Норрис — редкий среди верхушки мужчина средних лет, умудрившийся сохранить подтянутую фигуру. Он обожал фитнес, совсем недавно вернулся из отпуска на Гавайях, щеголял ровным бронзовым загаром, неизменно и открыто улыбался и вообще пользовался в компании всеобщей симпатией.
Формально он приходился Сами прямым начальником. И пускай в стенах корпорации рядовых сотрудников нещадно эксплуатировали и зажимали, Норрис старался по мере сил заботиться о своих людях. Сами с ребятами смогли собрать команду и выдать готовый мультфильм исключительно благодаря его чутью и безоговорочной поддержке.
За юридический отдел присутствовал Фабиан — человек с ледяным, застывшим лицом. Профессионал высочайшего класса с характером жестким и бескомпромиссным. Если этот парень на твоей стороне — благодари небеса: он распутает любые правовые узлы, и даже если ты вздумаешь балансировать на грани закона, прикроет со стопроцентной надежностью. Но окажись он твоим врагом — о спокойном сне можно забыть навсегда.
Маркетинг представлял Эд — неприкрытый, откровенный приспособленец. Если проект сулил бешеные сборы, он был готов хоть туфли тебе вылизывать; но стоило фильму показаться сомнительным, Эд мгновенно превращался в язвительного и безжалостного мерзавца.
Хелена из отдела международных связей — писаная красавица и тайная мечта половины мужского коллектива: проницательная, хваткая, но при этом неизменно мягкая и предупредительная.
Уэсли из подразделения потребительских товаров и интерактивного опыта — пухловатый симпатяга с весьма специфическими взглядами на романтику. Если бы брачные законы стали хоть чуточку гибче, он, пожалуй, охотнее всего расписался бы с Микки Маусом.
Помимо них в зале сидели еще несколько ключевых фигур: специалисты по новым медиа, кураторы тематических парков и прочие важные шишки.
В целом их зоны ответственности так или иначе переплетались, и именно эта кучка людей определяла вектор развития всей студии.
Двухчасовое, невероятно унылое совещание только что подошло к концу, и присутствующие валились с ног от усталости. Они расселись по креслам с безучастными лицами и, не питая ни малейших иллюзий насчет короткометражки, даже не смотрели на экран, пользуясь заминкой, чтобы вполголоса перетереть рабочие вопросы на второе полугодие.
Такое откровенное пренебрежение больно било по самолюбию аниматоров.
Но Сами даже бровью не повел. С первого дня работы в студии ни одна его задумка не снискала одобрения начальства, так что протирать штаны на скамейке запасных ему было не привыкать.
Заметив сгрудившихся в сторонке подчиненных, Норрис подошел к ним и шутливо бросил:
— Ребята, я всей душой в вас верю, но если через три минуты после начала мне приспичит выйти в туалет, значит, кино вышло отвратительное.
Сами мысленно закатил глаза. Ему дико захотелось отправить босса по нужде прямо сейчас или доходчиво пояснить один научно доказанный факт: «Если вы не способны потерпеть жалких пару минут, дело вовсе не в плохом кино, а в вашей мочеполовой системе — запишитесь-ка лучше к урологу».
Однако вслух он не проронил ни слова.
Да и, положа руку на сердце, сам Сами в собственное творение тоже слепо не верил.
Ни один здравомыслящий автор (за вычетом патентованных нарциссов) не может с порога заявить: «Моя работа — шедевр».
Сами просто хотел высказаться. Ему нравилось рассказывать истории, нравилось рисовать чудаковатых человечков, нравилось внезапно пугать людей до чертиков и до безумия нравились подвиги воинов, разящих драконов.
Потому и анимацию он создавал легко, подчиняясь естественному творческому порыву.
Понравится зрителям? Замечательно, двойная победа. Не зайдет? Обидно, конечно, но вполне закономерно.
В мире нет двух одинаковых древесных листьев — с чего бы вдруг найтись людям с абсолютно идентичными мыслями и вкусами?
Вся прелесть жизни кроется именно в различиях.
Разные взгляды рождают разные голоса, а они в свою очередь наполняют красками и шумом этот пустой, унылый мир. Только представьте: если в один прекрасный день все человечество станет выглядеть одинаково и бубнить одно и то же слово в слово — вот это и будет настоящий конец света.
Сами до тошноты ненавидел любые рамки, шаблоны и застывшие догмы.
И это неприятие он без малейшего стеснения выплеснул на экран...
Пока никто толком не обращал внимания, показ фильма «Кто убил гигантского дракона?» тихо начался.
Именно так.
Сами переименовал проект из резкого «Убить гигантского дракона» в более интригующее «Кто убил гигантского дракона?».
Дракон Майки, правда, искренне не понимал разницы, полагая, что суть осталась прежней — и там, и там несчастных ящеров пускают в расход.
Но по мнению Сами, новый заголовок звучал мягче, в нем не сквозило неприкрытой агрессии, а значит, зрителя было проще заинтересовать (или попросту провести вокруг пальца).
А раз в этой команде всем заправлял режиссер, заголовок утвердили окончательно.
Сидящие в первом ряду начальники рассеянно мазнули взглядом по экрану и наткнулись на название.
Простые, казалось бы, слова — «Кто убил гигантского дракона?» — без предупреждения проступили из темноты.
Буквы были кривыми, корявыми, будто нацарапанными детской рукой, но их наливал густой, тяжелый цвет запекшейся крови. На глухом черном фоне эта надпись мгновенно порождала тягостное, смутно тревожное ощущение.
— Любопытно, — поскреб небритый подбородок Норрис и негромко заметил: — Но на стиль нашей студии совсем не похоже.
Сидевший по соседству Эд из маркетинга широтой взглядов похвастаться не мог.
Он тут же брезгливо скривился:
— Детям такое точно не понравится.
Но в следующую секунду зазвучала задорная, звонкая музыка. Ноты будто кружились в озорном танце, расправляли крылья и взмывали под потолок...
Присутствующие невольно расплылись в улыбках, внутренне выдохнув: мрачное начало сочли банальной безвкусной уловкой для привлечения внимания, решив, что сама история окажется легкой и беззаботной.
Однако декорация на экране резко сменилась, явив подчеркнуто примитивное черно-белое кладбище. Казалось, задник грубо вырезали ножницами из старых картонных коробок.
Среди покосившихся крестов то там, то сям высились холмики свежих могил. Благодаря нарочитой округлости линий они выглядели забавно и даже мило, но это ничуть не отменяло простого факта: перед зрителями раскинулся погост, а под каждым холмиком лежал мертвец.
— Это еще что за бред? Разве такое можно показывать малышам? — вскинулся Эд, окончательно теряя терпение.
Он раздраженно повернулся к Норрису:
— Я же тебя предупреждал! У этого Сами из креативного отдела явно не все дома. В прошлом году он притащил проект про драконов — сплошная кровища и резня, отвратительное зрелище! А ты ему снова карт-бланш на эксперименты выдаешь!
Норрис, не теряя фирменного добродушия, мягко осадил коллегу:
— Досмотрим. Давай сначала досмотрим до конца.
Пока они препирались, один из белых могильных холмов на черном фоне с треском раскололся — словно пасть неведомого чудовища, — и наружу шустро выскочил крошечный Скелет.
Вкрадчивый голос за кадром произнес:
[Мосли — храбрый воин. Он говорит, что сразил злого дракона.]
Под ласковый шепот диктора Скелетик лихо взмахнул зазубренным клинком. Тощие костяные ножки забавно приплясывали в такт музыке, тихонько постукивая суставами, а в пустых глазницах жарко плясали два алых огонька.
Камера плавно поплыла в сторону. Неподалеку от кладбища обнаружился странный человеческий домик.
В кадре появился пластилиновый мальчик. Он смирно сидел посреди двора: угловатый, с треугольной головой, круглыми выпученными глазами, прямоугольным тельцем и такими же прямыми ножками — чудной, но по-своему очаровательный.
[Восьмилетнего Мосли тоже зовут Мосли. У него есть старший брат по имени Мэтт.]
[Мэтт не слушается, а Мосли — мамин послушный мальчик.]
Пластилиновая фигурка на экране сидела смирно, воплощая собой абсолютную покорность.
Тем временем в углу кадра черная тень, символизирующая мать, яростно выкручивала ухо второй кукле.
[Взрослые запирают непослушного Мэтта в темной комнате.]
Из динамиков грянул оглушительный грохот захлопнувшейся двери!
Громадный темный силуэт упрятал непокорного мальчишку под замок. Из окна сиротливо выглядывала крошечная голова Мэтта с абсолютно пустым, остекленевшим выражением лица.
[А потом взрослые говорят послушному Мосли...]
Восьмилетний Мосли замер, выпрямив спину еще ровнее.
Черная тень взрослого выросла до исполинских размеров, почти целиком накрыв пластилинового мальчика. Раскачиваясь под жутковатую музыку и зачитываемый текст, фигура яростно рассекала воздух длинными руками, словно гигантский богомол.
[Мосли, Мосли.]
[Что бы ты ни услышал, не выходи за порог.]
[Злой дракон рыщет у самых стен.]
[Его вой заставит тебя плакать, его когти прольют твою кровь.]
Следом соткалась еще более колоссальная тень, очертаниями напоминающая крылатого ящера.
Затем силуэт взрослого растаял без следа.
Голос рассказчика размеренно продолжал:
[Но на самом деле Мосли вовсе не послушный. В душе он бунтарь почище брата Мэтта.]
[Ведь у него есть верный друг — Скелет Мосли.]
[Когда никто не видит, восьмилетний Мосли смело шагает за порог вместе со Скелетом.]
[Плечом к плечу они идут разить злых драконов.]
Мелодия мгновенно взмыла на победный, яростный лад.
Мальчик и Скелетик носились по экрану, прыгали и без устали разили врагов. Пространство наполнилось грохотом и лязгом: тупой тесак опускался на невидимых тварей, раздавались предсмертные вопли, и на черно-белом фоне вспыхивали алые брызги крови. Казалось бы, сцена должна была выглядеть мрачно, но она необъяснимым образом наполняла зрителя диким восторгом и азартом.
[Люди твердят, будто я сошел с ума, но я защищаю их покой.]
[Я мчусь вперед со всех ног, и злобные чудовища с визгом гибнут под моим мечом.]
[Дракон! Я разрублю тебя на куски и прогоню прочь!]
[Ты больше никому не причинишь зла!]
[Я — победитель драконов Мосли!..]
[Пусть колени дрожат от ужаса, злые драконы все равно падут перед моим клинком!]
[Ты больше никому не причинишь зла!]
[Ты больше никому не причинишь зла!..]
— Что это за чертовщина? — не выдержал Эд.
На экране, среди контрастных черно-белых декораций, пластилиновый мальчик и Скелетик продолжали метаться и прыгать, с упоением сражаясь с незримыми чудовищами — уморительно, экспрессивно и чертовски мило.
Однако для прагматичного маркетолога это оставалось бессвязной, невнятной кашей.
В зале повисла гробовая тишина.
Руководители озадаченно переглядывались, не зная, как реагировать.
— Ну и долго еще эта муть продлится? — с кислым видом буркнул Эд.
— Да пару минут, не больше, — хмыкнул Уэсли. — А вообще, если приглядеться, куклы очень даже забавные.
Но дальше события приняли еще более скверный оборот.
Музыка глухо сползла в низкие, тревожные тона. Счастливые мальчик и Скелет весело прибежали обратно к домику, и тут пластилиновый Мосли со всего размаха налетел лбом на ноги взрослого.
Заметив сюжетный перелом, зрители невольно подобрались и уставились на экран с чуть большим интересом.
Вот только последовавшая развязка выбила у них почву из-под ног!
Закадровый голос все так же невозмутимо чеканил фразы:
[Тайную вылазку непослушного Мосли раскрыли.]
[Он сказал: «Я ходил убивать драконов, чтобы защитить вас».]
[Взрослые рассмеялись: «Никаких драконов на свете нет, мы тебя просто пугали».]
[Мосли ответил: «Они есть! Мы со Скелетом Мосли уничтожили целую кучу чудовищ!»]
[Взрослые отрезали: «Нет никакого скелета. Нет никаких драконов. В этом мире есть только один Мосли — и это ты, скверный мальчишка».]
[Непокорного Мосли заперли в четырех стенах — точно так же, как его брата Мэтта.]
В пустой, голой комнате остались лишь двое: пластилиновый мальчик и Скелетик, застывшие друг напротив друга.
[Одинокий Мосли спросил: «Ты здесь, Мосли?»]
[ «Пока ты в меня веришь, я всегда буду рядом».]
[Скелетик звонко загремел костяшками, и в его пустых глазницах яростно заплясало алое пламя.]
[Но сказать этого он не мог — ведь он был всего лишь маленьким скелетом.]
[На следующий день пришли взрослые.]
[Они принесли Мосли еду и строго велели: «Драконов не существует. Посиди и хорошенько подумай над своим поведением».]
[Убитый горем Мосли вцепился пальцами в волосы и прошептал: «Ты здесь, Мосли?»]
[Скелетик изо всех сил взмахнул рукой, огонь в его глазницах вспыхнул и задрожал, но звука он издать так и не сумел.]
[Пошел третий день...]
[Пошел четвертый...]
[Тоска и страх сжимали сердце Мосли все сильней, обращая его в брошенного на помойке щенка.]
[Мальчик дрогнул: «Ты здесь, Мосли?..»]
[Скелетик с трудом шевельнул костяной рукой, пытаясь откликнуться, но кость с сухим треском сломалась и брякнулась оземь.]
[Он замер, безмолвно глядя на отвалившуюся руку.]
[И этот миг настал.]
[Слезы покатились по щекам Мосли, словно чистая роса с лепестков увядшей розы: «Драконов выдумали. Никаких драконов нет».]
[Скелетик надсадно хрустнул, алое пламя в пустых глазницах вмиг погасло, а кости рассыпались.]
[С глухим стуком он рухнул на пол, обратившись в горстку серого тлена.]
[Взрослые распахнули дверь, и в комнату хлынул ослепительный солнечный свет.]
[Они ввалились внутрь вместе с братом Мэттом, принялись горячо обнимать Мосли, гладить его по голове и наперебой хвалить: «Умница! Теперь ты стал хорошим мальчиком».]
[Мосли улыбнулся точно такой же улыбкой, как у них: «Да, я все понял. Драконов не существует».]
[Налетевший порыв ветра развеял прах, оставшийся от Скелетика Мосли, без следа.]
Присутствующие в просмотровом зале остолбенели: «...???»