Майки с нетерпением ждал поездки домой вместе с Сами.
Ради такого случая несовершеннолетний огненный дракон — по натуре ленивый, прожорливый и фантастически скупой, готовый зажать родную чешуйку и тратившийся разве что на хайлайтеры, — совершил грандиозный набег на торговый центр. Он спустил целое состояние на кучу нарядов, твёрдо намеревшись довести свой человеческий облик до абсолютного идеала.
Впрочем, памятуя о его специфическом драконьем вкусе на всё блестящее, удивляться не приходилось. Среди гор одежды каким-то образом затесались откровенно клубные платья, сплошь усыпанные крупными пайетками.
К счастью, Майки хотя бы осознавал, что гардероб у людей делится на мужской и женский. И пусть, на драконий взгляд, сверкающие платья выглядели во сто крат привлекательнее унылых мужских костюмов, впереди предстояло знакомство со старшим поколением. Дискуссию о «гендерной несправедливости» он решил отложить на потом.
Впрочем, даже невзрачные мужские вещи не смогли пошатнуть его безграничную драконью самооценку. Крутясь перед огромным ростовым зеркалом, юный дракон был окончательно и бесповоротно пленён собственным великолепием.
— В человеческом обличии я просто неотразим, — с удовлетворением пробормотал он сам себе.
На мгновение Майки погрузился в воспоминания о далёком родном гнезде. В те времена, стоило ему — обладателю самых ярких и безупречных чешуек во всей стае — показаться на публике, как сородичи невольно замирали. Они заворожённо, не отрывая глаз, глазели на его невероятную красоту (а точнее, на чешую). Это несказанно тешило его тщеславие, хотя сам он никогда не удостаивал восхищенную толпу даже коротким взглядом.
Предавшись ностальгии, Майки выудил телефон, открыл галерею и отыскал снимок Сами, сделанный тайком. Ткнув пальцем в круглые щёчки на экране, он тихо похвастался:
— Тебе сказочно повезло, что я в тебя влюбился, ты в курсе? Я вообще-то самый-самый роскошный дракон среди всех огненных!
Сами на фотографии — из-за того, что кадр был пойман врасплох — валялся на диване с закаченными глазами, точно вяленая рыба, и выглядел далеко не лучшим образом. Но для Майки любовная пелена превращала любые косяки в бриллианты: режиссер казался ему невероятно милым.
А затем на юного дракона накатила волна сентиментальных страхов и ипохондрии.
«Я такой красавец, его родители просто обязаны меня полюбить! А вдруг эти люди глупые и вообще не разбираются в красоте? Вдруг я им не понравлюсь? Вдруг им подавай только круглолицых? Что, если они сочтут меня нищим? А если они, как и Сами, расисты и терпеть не могут драконов? Если они тоже мечтают убивать драконов?! И что... если тот ритуал, о котором говорил Сами, — не выдумка?!»
От собственных мрачных фантазий несовершеннолетний огненный дракон затрепетал от ужаса.
И всё же отступать и отказываться от поездки с Сами он не намеревался. Перебирая в уме варианты так и эдак, Майки с героической решимостью принял решение написать завещательное письмо. На случай скорой гибели.
[Мне суждено пасть от руки того, кого я люблю. Но прошу вас — кто бы это ни прочёл — не нужно за меня мстить.]
[Ибо даже после смерти я навеки останусь рядом со своим возлюбленным. Когда этот день настанет, мои клыки обратятся в ожерелье из драконьих зубов, символ доблести, и украсят его белоснежную шею; мои кости перекуют в острейший клинок, который мой любимый будет крепко сжимать в руке, не расставаясь с ним ни на миг; из моей кожи скроют мягкие, гибкие доспехи из драконьей кожи, плотно облегающие его изящный стан; а мои сияющие чешуйки повесят на стены, и каждую ночь они будут озарять его покой ласковым светом, храня его сон ежесекундно.]
Когда Сами зашёл спросить, не хочет ли Майки чего-нибудь попить, он обомлел: дракон сидел и навзрыд всхлипывал. Сдвинув брови, режиссёр подошёл ближе, бросил взгляд на листок с диковинным посмертным посланием и невзначай ляпнул:
— Ого, отличный концепт!
Рыдания мгновенно прекратились.
Майки вскинул голову и уставился на него:
— Что ты сказал?!
Сами неловко прокашлялся:
— Э-э, я имею в виду... разумеется, ничего подобного не произойдёт.
Дракон посмотрел на него с полуверой-полусомнением.
Сами снова притворно кашлянул:
— Да, я Убийца драконов. Но я правильный Убийца драконов, понимаешь?
Майки отрицательно мотнул головой.
Сами принял благородный и праведный вид:
— Правильный Убийца драконов чётко разделяет добро и зло. Я караю только злобных чудовищ, а хороших драконов не трогаю. Майки, ты ведь хороший дракон! Ты мне очень нравишься, и моим родителям ты тоже обязательно понравишься. Так что выбрось эту дурь из головы: никто тебя убивать не собирается.
Услышать от круглолицего человечка столь откровенное признание было редчайшей удачей. Растроганный до глубины души, Майки сгреб Сами в мощные медвежьи объятия и восторженно выкрикнул:
— Я тоже тебя люблю, Сами! Больше всех на свете люблю!
"Постой-ка... Это он меня так за помилование благодарит, что ли?"
Даже в столь трогательную минуту голова Сами не переставала генерировать поток абсурдных мыслей. И всё же искренняя, горячая эмоциональность дракона не могла не подкупать. Слегка покраснев от смущения, режиссер тихо ответил:
— Спасибо.
Добившись полного взаимопонимания (как им обоим казалось), парочка отправилась в путь. Впрочем, устраивать сюрприз родителям Сами не планировал и предварительно набрал домашний номер.
Положив трубку, госпожа Гриффин пребывала в полном изумлении:
— Сами сказал, что приедет домой на Рождество.
Господин Гриффин удивлённо вскинул брови:
— Вот так новость! С чего это его вдруг потянуло к родному очагу? Постой, сколько лет его уже не было дома?
— Три года, четыре месяца и одиннадцать дней, — без запнутости отчеканила госпожа Гриффин.
— Неужели так долго? — господин Гриффин ошеломлённо вздохнул, не в силах сдержать нахлынувших чувств.
Воспитание такого ребёнка, как Сами, требовало от родителей абсолютного овладения навыком... проще смотреть на вещи!
То ли в детстве он переслушал сказок, то ли от рождения страдал запущенным синдромом пылкой фантазии, но весь процесс его взросления сопровождался бесконечной чередой безумных выходок. В четыре года он умудрился втайне от всех, экономя на собственной еде, выходить в доме целое гнездо мышей. И ведь никто ничего не замечал! До тех пор, пока в один прекрасный день юный натуралист не заигрался на улице и не забыл покормить питомцев. Голодные грызуны рванули на кухню и устроили там вальяжный променад, доведя госпожу Гриффин до визга и вызова полиции. Только тогда семья узнала о грандиозном «подвиге» младшего сына.
В одиннадцать лет Сами вознамерился сбежать из дома, объявив, что отправляется разить драконов — кое-как удержали. В тринадцать вдруг засомневался в своём происхождении, вообразив себя подкидышем, и целых двенадцать месяцев вел тайное расследование...
Позже ему в голову взбрело стать художником.
Госпожа Гриффин тогда вне себя от гнева упрекала его:
— Ты что, возомнил себя героем мотивирующей голливудской драмы? Какой из тебя живописец с твоим-то дальтонизмом?!
Господин Гриффин тихонько подпевал сбоку:
— Ну, у человека же должна быть мечта... Как узнать, на что ты способен, пока не попробуешь?
А потом парень просто собрал вещи и уехал, годами не появляясь на пороге. Супругам Гриффин приходилось узнавать о жизни младшенького через старших братьев, выполнявших роль агентов разведки. Лишь в последние годы, когда Сами приобрёл кое-какую известность в киноиндустрии и встал на ноги, дело пошло на лад: родителям больше не требовалось допрашивать сыновей — достаточно было развернуть свежую газету с хроникой шоу-бизнеса.
За долгие годы супруги научились относиться к происходящему с философским олимпийским спокойствием, словно завели не сына, а лягушку-путешественницу. И вот теперь, когда «блудная лягушка»... вернее, сын решился вернуться к родному гнезду, родители почувствовали себя не в своей тарелке.
Госпожа Гриффин ломала голову:
— Может, что-то произошло? С чего это ему ни с того ни с сего возвращаться?
И тут её осенило. Понизив голос до тревожного шепота, она спросила:
— Слушай... а это не связано с его братьями? Ну... с Дюком и Данбаром? Они... э-э... они не собираются на Рождество сделать нам каминг-аут?
— Да не может быть! Дюк и Данбар?! — господин Гриффин тут же схватился за грудь, будто у него случился инфаркт.
— Но кроме этого у нас в семье ничего необычного не происходило! — сокрушалась супруга.
Супруги переглянулись, одновременно вспомнив недавние странные разговоры, которые заводили старшие сыновья.
В целом, хотя Дюк и Данбар обожали подшучивать над младшим братом, старшими братьями они всегда были надежными и ответственными. Когда вокруг Сами и Майки вспыхнули первые слухи об их интимной связи, братья хоть и подняли бучу в семейном чате, но единым фронтом решили утаить всё от родителей. Ни единого слова наружу!
А когда отношения между ними окончательно утряслись и братья осознали, что предотвратить это невозможно, они со всей душой взялись готовить почву для грядущего признания Сами перед родителями.
Они нарыли целую гору реальных историй и стали исподволь обрабатывать стариков. В понедельник заводили разговор о бедном парне из соседнего штата, сведшем счёты с жизнью из-за неприятия ориентации; во вторник рассказывали про коллегу, выпрыгнувшего из окна по той же причине; в среду сокрушались по поводу официанта из соседней закусочной, бросившегося под поезд...
Господин и госпожа Гриффин были в полном замешательстве. Оставив за скобками вопрос о том, откуда вокруг старших сыновей взялось столько трагически погибших людей, постоянные разговоры о суицидах не на шутку расшатали им нервы.
— Что с Дюком и Данбаром в последнее время? — тревожилась госпожа Гриффин. — К чему эти мрачные истории? Неужели они пытаются намекнуть... ну... на свою ориентацию?
Господин Гриффин с предельным драматизмом озвучил страшную догадку:
— Я не боюсь, что у них проблемы с ориентацией. Я боюсь... что у них это друг с другом...
— Боже мой! — вскрикнула госпожа Гриффин, всплеснув руками.
— Я этого не переживу и никогда не дам согласия! — простонал господин Гриффин, искривившись от муки.
А тем временем двое наивных братишек праздновали победу.
— Я тут опять подпортил маме нервы темой ориентации, — хвастался старший, Дюк. — Она уже даже не возражает! Молчит!
Второй брат, Данбар, тоже сиял от гордости:
— С папой то же самое. Каждый раз, когда я завожу этот разговор, он смотрит на меня с такой глубокой болью... Видимо, истории о беднягах-самоубийцах затронули его до глубины души.
— Слышал, Сами везёт этого несносного Майки к нам на Рождество, — добавил Дюк.
Данбар ухмыльнулся:
— Пусть потом ноги нам целует. Не проведи мы такую артподготовку с родителями, отца с матерью кондратий хватил бы прямо у порога, и они забили бы их до смерти.
Вот только на самом деле супруги Гриффин мечтали забить до смерти именно их двоих. Прежде вполне разумные, в сто крат более надежные, чем младший сын Сами, паршивцы... С чего вдруг их рацион пополнился такой дикой хворью на всю голову?!