Сами всегда отличался завидной душевной стойкостью.
Пусть в первый же рабочий день ему и довелось столкнуться с самым нелепым съёмочным процессом в своей жизни, но после упоительной ночи игры с Майки в «доблестного рыцаря и свирепого дракона» боевой дух юноши чудесным образом возродился.
А всё потому, что...
Разве пристало герою-драконоборцу пасовать перед трудностями? Подобные мелкие неурядицы — лишь пустяковые препятствия на пути воина, идущего сразить крылатое чудовище!
У дракона Майки уже не осталось сил спорить. Он научился автоматически пропускать словосочетание «убийство дракона» мимо ушей: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.
Так Сами, искренне мнивший себя отважным воителем, успешно загипнотизировал собственный разум. Он мгновенно восстал из пепла, преисполнился решимости и, гордо задрав нос, снова ринулся на поле боя — то бишь на съёмочную площадку, горя желанием до победного конца бороться с «силами зла».
Однако судьба приготовила ему сюрприз. Не успел Сами предпринять хоть что-то вразумительное, как режиссёр Джонс сам проявил поразительную «чуткость» и подошёл к нему.
— Ты раньше снимал что-нибудь?
— Нет.
— Вот и славно. Теперь можешь попробовать.
— Чего?!
Обстановка на площадке вновь переменилась.
Пьяница Джонс по-прежнему восседал на своём высоком троне — режиссёрском кресле — и клевал носом в хмельной полудрёме. Разница была лишь в одном: очнувшись посреди дубля, он больше не орал механическое «Ещё раз!», а спрашивал у Сами:
— И что мне теперь сказать?
В первый раз, столкнувшись с подобным, Сами долго мялся в нерешительности, после чего сбивчиво пробормотал:
— По-моему, сцена крайне напряжённая, поэтому актёрам стоит бежать быстрее, а не плестись прогулочным шагом...
Кто же знал, что режиссёр тут же зычно гаркнет на всю площадку:
— Дубль заново! Все побежали быстрее!
— Эй! — перепугался Сами. — Постойте... Это же просто предложение! Всего лишь совет!
Надо признать, внезапный выкрутас Джонса напрочь выбил у него почву из-под ног.
Ведь одно дело тешить собственное эго:
«Ладно, иногда я встаю перед зеркалом и твержу: „Сами, ты лучший!“. Но ведь любой дурак понимает, что это просто слова для поднятия духа! На деле я — обычный чудак, набитый странными идеями, которого вечно никто не понимает. Неужели я способен всерьёз внушить себе, будто без грамма опыта смогу заменить мистера Джонса и рулить целой съёмочной группой как матёрый постановщик?»
Для какого-нибудь пронырливого новичка, привыкшего халтурить и загребать жар чужими руками, подобная свобода стала бы подарком судьбы. Но для гиперответственного Сами она обернулась неподъёмной гранитной плитой.
Он не мог быть уверен в правильности своих решений. Не мог доказать, что его задумки вообще применимы на практике. И уж тем более не мог гарантировать, что под его теневым руководством сериал удержит приличные рейтинги.
Эти проклятые сомнения ежесекундно роились в голове, изводя одним и тем же навязчивым вопросом: «А что, если я всё испорчу? Что, если я всё провалю?»
А вот малодушная мысль вроде: «Да плевать, если всё пойдёт прахом, виноват всё равно режиссёр Джонс — он же сам спихнул на меня работу» — увы, ни разу даже не забрела в его честную голову.
В жизни каждого человека случаются чёрные полосы. Период «помощи» Джонсу стал для Сами именно таким временем.
Он погрузился в пучину отчаяния и беспомощности. Никогда прежде юноша не ощущал с такой пронзительной ясностью, насколько он ничтожен и мал перед лицом необъятного кинематографического мира.
Он походил на наивного деревенщину, впервые очутившегося в столице: в голове бурлили замыслы, сердце переполняли пылкие надежды, но среди ослепительного блеска и хаоса чуждого мегаполиса он окончательно сбился с пути, застыв в растерянности и горьком стыде за собственную неуклюжесть.
Одно стало очевидно: одного лишь юношеского задора для успеха слишком мало.
Втайне от всех Сами подверг свои способности безжалостной, почти садистской оценке:
[Скверное понимание сценария]
[Убогие режиссёрские навыки]
[Мнимо гениальные, а на деле наивные идеи]
[Нестабильный драматургический талант]
[Практически отсутствующее умение выстраивать мизансцены из-за патологической нелюбви к разговорам с незнакомцами]
[Третьесортные навыки рисования и раскадровки]
[А вдобавок — резкие эмоциональные качели: от бурной эйфории до глубочайшего уныния.]
Эти выводы полоснули по самолюбию почище бритвы.
Как бы скверно ни отзывался о тебе окружающий мир, глубоко внутри каждый стремится себя приукрасить. Прямо взглянуть в лицо горькой правде порою так же трудно, как шагнуть вниз с крыши тридцатиэтажного небоскрёба.
Но если вечно закрывать глаза на слабости, они никогда не исчезнут.
Сами не собирался признавать поражение. Стиснув зубы, он принял брошенный судьбой вызов и начал изнурительную, затяжную осаду.
Не хватает режиссёрских знаний? Значит, придётся штудировать матчасть с самых азов. В эпоху развитых технологий любую информацию можно найти, было бы желание.
Нет практического опыта? Значит, нужно пустить корни прямо на площадке. Бывалые работяги и техники, отдавшие кинопроизводству полжизни, стали его учителями. Шаг за шагом Сами впитывал тонкости каждого процесса, расспрашивая их обо всех нюансах съёмок.
Много позже режиссёр Джонс обронил по этому поводу:
— Если человек спит по четыре-шесть часов в сутки, а всё остальное время посвящает фанатичной учёбе и практике, его ждёт один из двух исходов: либо внезапная смерть от переутомления, либо триумф. Но далеко не каждый — долбаный Сами. Так что даже не вздумайте за ним повторять.
* * *
С другой стороны, из-за безумной занятости и фанатичной погружённости в работу Сами надолго забыл о существовании Майки.
Едва обгоревшую квартиру привели в порядок, юноша поблагодарил Росси и остальных, распрощался с ними и перевёз дракона обратно к себе.
Однако теперь, пока Сами с утра до ночи пропадал на студии, Майки был вынужден коротать дни в полном одиночестве.
Казалось бы, о чём ещё мечтать благородному ящеру? Еда и кров за чужой счёт, никакой работы, дрыхни себе на законных основаниях хоть круглые сутки, да и никто не зудит над ухом от вечной тревоги.
Вот только Майки отчего-то не на шутку дулся.
С тех пор как он попал в мир людей, его собственные эмоции сделались совершенно непостижимыми. Поразмыслив как следует, дракон решил, что во всём виноват этот круглолицый коротышка!
Не то чтобы он внезапно возненавидел Сами или вздумал деспотично запрещать ему заниматься делами, вовсе нет. Просто...
«Ты же мой человек! Как ты смеешь не уделять мне внимания?! Я вообще-то ещё несовершеннолетний драконий ребёнок!»
В собственном воображении Майки виделся себе этаким несчастным сиротой, покинутым на произвол судьбы. Он сидел в четырёх стенах, изнывая от тоски и холода, в ожидании хоть крохи хозяйской ласки, пока бессердечный круглолицый карлик Сами ни сном ни духом не ведал о его страданиях и нагло нарушал (сочинённый самим драконом) «негласный договор между человеком и рептилией», гласивший: взял дракона — изволь холить и лелеять, а не бросать.
Это было верхом наглости! Обиженный Майки твёрдо вознамерился учинить своему человеку серьёзный допрос.
Вот только Сами даже не догадывался о назревающей буре. Он выматывался до полусмерти: с одной стороны, жадно впитывал знания словно губка, а с другой — обязан был безупречно выполнять поручения. Это вынуждало его заранее до дыр зачитывать сценарий на следующий день, дабы в очередной момент, когда Джонс отключится и пролепечет: «Что мне сказать?», выдать если не блестящую, то хотя бы сносную и безошибочную реплику.
Поэтому, когда Майки, просидевший весь день в гостиной за репетицией гневной обвинительной речи, приготовился с порога рявкнуть: «Почему ты опять явился за полночь?!»...
Сами просто без сил рухнул на диван.
Прикрыв глаза, словно находясь при смерти, он еле ворочающимся языком едва слышно пролепетал:
— Пожалуйста... Я с ног валюсь... Можешь дотащить меня до кровати? Или просто брось тут... дай поспать...
Увидев глубокие тёмные круги под глазами юноши и услышав этот вымученный шёпот, Майки мгновенно сменил гнев на милость.
Подойдя ближе, он играючи подхватил человека одной рукой — бережно и плавно, даже не потревожив его внезапный сон. Рядом с рослым и крепким телом ящера этот круглолицый малый казался невесомой тряпичной куклой, с которой можно было делать всё что угодно.
Пусть Майки и считался пока незрелым Огненным драконом, видовая разница заявляла о себе всё громче. Человек весил не больше пушинки — того и гляди, обратись Майки в истинный облик, случайно дунет посильнее, и беднягу сдует к чертям.
От этой мысли движения дракона стали ещё более аккуратными. Уложив Сами на постель, он всё же не удержался и украдкой ткнул пальцем в щёку спящего.
К великому огорчению дракона...
Пришлось признать горькую истину: его любимый круглый мякиш заметно сдулся.
«Разве плохо просто есть, пить и спать в своё удовольствие? Зачем так себя истязать?» — сокрушался маленький Огненный дракон, чья логика разительно отличалась от человеческой.
Впрочем, где-то в глубине души у него шевельнулось любопытство:
«Я вот терпеть не могу работать... Неужели это так весело? И почему ты так от этого тащишься?»
* * *
Старания Сами не пропали даром.
Вскоре режиссёр Джонс, прежде избегавший любых лишних разговоров, сам вызвал его на откровенную беседу.
— Чего ты добиваешься? — раздражённо бросил постановщик. Сегодня он был на редкость трезв, но оттого лишь сильнее язвил.
— Что? В каком смысле? — искренне не понял Сами.
Решив, что парень попросту валяет дурака, Джонс досадливо отмахнулся:
— Ты подлизываешься ко всем на площадке, наизусть заучиваешь этот бездарный сценарий и, не взирая на чужое безразличие, упорно лезешь со своими дурацкими замечаниями. Сначала я закрывал глаза, но теперь ты пытаешься командовать процессом. Так чего ради ты рвёшь жилы?
Сами опешил, а затем с неподдельной обидой запротестовал:
— Вовсе я ни к кому не подлизываюсь! Я просто обращался за советом к старшим. И замечания мои не дурацкие, я вношу нормальные предложения по делу! А насчёт командования... Разве не вы сами на каждой съёмке спрашиваете: «Что мне сказать?»
— Я спрашиваю, но это не значит, что мне нужны твои гениальные откровения! Я имел в виду...
Поймав упрямый, кристально честный взгляд юноши, Джонс осёкся. Фраза «...чтобы ты ляпнул первое попавшееся и отвязался» застряла у него в горле.
В это мгновение до прожжённого циника наконец дошло: этот мальчишка... он ведь и правда выкладывается на полном серьёзе.
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
Но в конце концов Джонс ожесточил сердце. Сделав вид, что не замечает растерянного и обиженного взгляда помощника, он отчеканил с привычным холодным равнодушием:
— Мне плевать, какую выгоду ты надеешься из этого извлечь. Брось. Оставь эту затею.
Он хмыкнул и добавил:
— Пошёл четвёртый сезон, понимаешь, о чём это говорит? Потенциал сериала исчерпан досуха, с него больше нечего поиметь. Руководство держит его на плаву лишь потому, что пока не нашло подходящей замены, да и потраченный бюджет отбить надо.
Сделав многозначительную паузу, режиссёр Джонс вынес безапелляционный приговор:
— От силы два месяца. Этот проект непременно закроют!