Янь Цинхуай в ужасе сплеснул руками, порываясь подхватить Се Тяньланя. Тот, потеряв равновесие от резкого движения, пошатнулся и всем телом рухнул на него.
Се Тяньлань был рослым, но казался невесомым. Прижатый к земле его тяжестью, Цинхуай на мгновение усомнился, действительно ли в его объятиях лежит живой человек.
— Се Тяньлань? — тихо позвал он.
Ответа не последовало. В разорённом дворце Поместье Тигра оставались лишь они втроём — Цинхуай, бессознательный Се Тяньлань и застывший неподалёку Жун Юйсю. Встретившись взглядом с молчаливым Юйсю, Цинхуай ощутил, как вокруг сгустилась зловещая, мёртвая тишина.
Се Тяньлань не дышал.
— Он не дышит... — пролепетал Цинхуай, поворачиваясь к Жун Юйсю в охватившей его панике.
Он бережно уложил Се Тяньланя на спину и, помешкав на мгновение, дрожащими ладонями прикоснулся к его груди.
Шёлк на груди Тяньланя насквозь пропитался кровью — пальцы мгновенно ощутили липкую, остывающую влагу. Ни движения, ни намёка на ровное дыхание. Сердце молчало.
Встревоженный Цинхуай взглянул на его бледное лицо. Лисбовая маска, скрывавшая прежде половину черт Тяньланя, куда-то исчезла. Всё указывало на неизбежное, но разум Цинхуая категорически отказывался принимать страшную правду.
Подойдя ближе, Жун Юйсю увидел, как Цинхуай сжал запястье Се Тяньланя, пытаясь влить в него духовную энергию. Однако ци уходила в пустоту, точно в пробитый сосуд, не задерживаясь ни на мгновение.
Жун Юйсю с жалостью поглядел на мятущегося юношу. Слова сочувствия застряли в горле: развязка была слишком очевидной, Се Тяньлань выглядел беспросветно мёртвым.
Не произнеся ни слова, Юйсю тихо покинул дворик. Сражение в Поместье Тигра наделало слишком много шума, и следовало проверить, не привлечёт ли грохот незваных гостей.
Цинхуай не понимал, как Се Тяньлань, совсем недавно державшийся столь уверенно, мог угаснуть в одно мгновение. Страх уступал место выжигающему душу раскаянию.
О чём он жалел сильнее? О том ли, что до последнего таил своё настоящее имя и отказывался признать старшего брата, или о чём-то ином, невысказанном?
В голове осталась одна-единственная мысль: спасти. Но духовная энергия не приносила пользы, а оценить состояние Тяньланя он не мог.
Застыв на месте от беспомощности, Цинхуай вдруг судорожно принялся выгребать из пространственного кольца снадобья и пилюли, абсолютно забыв о недавних словах Се Тяньланя — целительные средства для него бесполезны.
Прежде, выполняя поручение секты в одном из малых тайных царств, Цинхуай случайно обрёл бесценную снадобную драгоценность. Старинные фолианты гласили: эта пилюля способна нарастить плоть на обглоданные кости и заставить расцвести высохшее древо. Цинхуай дорожил собственной жизнью и хранил редчайшее снадобье на крайний случай, рассчитывая вернуть себе жизнь, окажись он на краю гибели.
Но теперь, когда Се Тяньлань бездыханным лежал у его ног, искупить ли долг за прежние спасения стремился Цинхуай или же поддался тайному, не осознанному им самому чувству — сказать было трудно.
Затопившая разум идея казалась единственным спасением: пилюля обязана вернуть Тяньланя к жизни.
Цепляясь за эту последнюю соломинку, Цинхуай дрожащими пальцами разомкнул застывшие губы Се Тяньланя и протолкнул драгоценное средство внутрь.
Губы и мышцы рта Тяньланя остыли и отрезвели, отвердев, точно камень. Зеленоватый шарик пилюли застрял, не желая проскальзывать дальше. Не раздумывая ни мгновения, Цинхуай склонился ниже и прижал свои губы к его устам.
Опустив ресницы, он попытался кончиком языка протолкнуть целительный снаряд в горло, но на миг замер от пронизывающей ледяной стужи, исходящей от губ и языка Тяньланя.
Целебная сила пилюли оказалась настолько велика, что от одного лишь мимолётного прикосновения языком Цинхуай ощутил, как затянулись и исчезли его собственные недавние раны.
Наконец снадобье соскользнуло внутрь. Цинхуай тут же припал пальцами к запястью Тяньланя. Прошла секунда, другая... Никакого пульса. Ни малейшего знака пробуждения.
Сердце Цинхуая окончательно оборвалось. Губы Се Тяньланя рефлекторно смыкались, слегка удерживая его язык, и Цинхуаю пришлось мягко отстраниться; от нестерпимого холода его собственный язык едва не онемел.
Отчаянная растерянность сковала разум. Что делать дальше? Ждать? Искать иные способы спасения? Мысли путались.
Когда к Се Тяньланю вернулось сознание, первое, что он ощутил, — как из его рта медленно уходит нечто невероятно тёплое и мягкое. Разомкнув веки, он увидел перед собой Цинхуая: одна его рука приподнимала упавшие пряди волос, другая бережно придерживала челюсть, а влажные губы слегка блестели в полумраке. Юноша как раз собирался отстраниться.
Цинхуай ещё не приметил, что Се Тяньлань открыл глаза — все его мысли разрывались в поисках решения.
Не желая сдаваться, Цинхуай вновь склонился к самой груди Тяньланя в надежде уловить хоть самый слабый отзвук жизни.
Спустя мгновение он сокрушённо отстранился. В покрасневших глазах застыло полное отчаяние. Прежняя непринуждённость и мягкое спокойствие улетучились без следа, уступив место редкой, почти болезненной беспомощности, исказившей благородные черты.
Он казался хрупкой хрустальной фигуркой, готовой разбиться от малейшего прикосновения.
Се Тяньлань безмолвно наблюдал за этим: за блестящими от слёз глазами, за поалевшими губами, за тем, как весь взор Цинхуая был устремлён только на него... И где-то в глубине этого мёртвого тела, лишённого живого сердца, нечто вдруг отозвалось глубоким, медленным толчком.
Вместе с этим трепетом в душе заворочалась алчность, которую Тяньлань долгое время боялся признать.
С детских лет взращённый в праведной секте, он был воспитан на правилах воздержания и усмирения плоти. И даже пережив предательство, сгинув в запретном пределе и возродившись демоническим призрачным практиком, Тяньлань противился окончательному падению во тьму пути гуйсю.
Он пытался сберечь осколки прежней жизни — пусть даже мир давно отторг его. По этой причине он не стал полностью переплавлять свою плоть: сокрыв где-то внутренности и кровь, он оставил себе лишь внешнюю оболочку из кожи и костей, в которой и скитался по Поднебесной.
Изначально Се Тяньлань искал лишь мести. Он жаждал отыскать Предка Цинчжуаня и спросить, за что тот бросил его. А решив всё, был готов развеять призрачную культивацию и навсегда уйти в небытие... Однако теперь эти замыслы рухнули.
Остатки тепла на губах быстро развеялись. Взирая на охваченное паникой лицо Цинхуая, Тяньлань вдруг поймал себя на мысли: а что почувствует юноша, узнай он, что Се Тяньлань сгинул в том запретном месте, пока тщетно ждал от него хоть весточки?
Подобное ядовитое чувство посещало его лишь единожды — когда он «восстал» призраком в запретной зоне. Не будь в нём тогда столь лютой ярости, он не сумел бы противостоять древнему массиву Бессмертной секты Девяти Высот и превратился бы в очередную безымянную жертву.
Тогда он искренне ненавидел Цинчжуаня. Ненавидел за то, что тот столь внезапно ворвался в его жизнь, а затем с лёгкостью отнял всё, что успел подарить.
Он ненавидел его за то, что оказался брошен один в ледяном, бездонном потоке, медленно уходя на дно.
Но времена изменились. Узлы, сковывавшие разум Тяньланя, в мгновение ока распутались. К чему пытать судьбу и требовать ответа, почему же луна на небосклоне не освещала лишь его одного?
Коли недосягаемый лунный свет сам опустился к нему в объятия, то зачем просить — проще сделать так, чтобы отныне этот свет сиял лишь для него одного.