Янь Цинхуаю казалось, что он ругает Се Тяньланя во весь голос. В действительности же, лишившись чувств и духовного восприятия, а затем едва оправившись от шторма нахлынувшей страсти, он давно потерял способность здраво оценивать происходящее.
Прохладная снадобная влага, проникшая внутрь, заставила его невольно поджать ноги и напрячься — чем Се Тяньлань без промедления и воспользовался.
Нежно смахнув слезу, соскользнувшую с ресниц юноши, Се Тяньлань покрыл его лицо трепетными, полными покорной ласки поцелуями. В непроглядной тьме Цинхуай ничего не видел и не чувствовал, однако призрачный взор Се Тяньланя различал каждую деталь.
На белоснежной коже — за исключением запястья, оскверненного меткой какого-то проклятого беса, — не осталось живого места: повсюду алели его собственные следы. Словно лепестки алой мейхуа, рассыпанные по первозданному снегу.
Измученный жестокой лаской, Цинхуай лишь послушно ютился у него на груди и еле слышно, беззащитно жаловался. Се Тяньлань ожидал худшего. Он был уверен, что после содеянного юноша возненавидит его навсегда: станет проклинать, отречется, разорвет все узы. Однако безумие и ревность, давно выжигавшие изнутри его опустевшую душу призрачного практика, непрестанно требовали одного — подчинить Цинхуая без остатка, приковать к себе, чтобы тот не смог сделать и шага прочь.
А поступки юноши в последнее время лишь подливали масла в этот неугасающий пламень. Превратившись в призрака, Се Тяньлань пытался давить в себе тёмную, въедливую одержимость — но безуспешно.
Заметив, что Се Тяньлань хранит молчание, ограничиваясь лишь поцелуями да утиранием слез, и чувствуя, как плоть того снова наливается тяжелой силой, Цинхуай вспыхнул от отчаяния:
— Я едва жив, а ты опять… Да есть в тебе хоть что-то человеческое?!
Слова вылетели раньше, чем он успел подумать. Цинхуай тут же поперхнулся собственным гневом: перед глазами вспыхнула жуткая картина из запретных земель Бессмертной секты Девяти Высот — иссохший скелет и бьющееся в обнаженной груди живое сердце.
Не дав ему опомниться и заговорить снова, Се Тяньлань припал губами к мочке его уха и тихо, почти ласково прошептал:
— Не плачь. Только так можно выжечь из твоей крови змеиное проклятие.
Цинхуай замер. В любой иной ситуации следовало бы осыпать обманщика бранью, но раз уж Се Тяньлань наконец разомкнул уста, терять единственный шанс было нельзя. Сколько можно было метаться в догадках, путано оправдываться и биться о глухую стену чужого молчания?
— Почему ты гневаешься? — торопливо выдохнул он, и в голосе его прорезались молящие нотки. — О чем ты думаешь? Неужели трудно просто поговорить со мной?!
Он всерьез не понимал, какие демоны терзают дух Се Тяньланя и какая обида гложет его сердце. Бесконечные попытки достучаться вдогонку до молчаливого спутника совсем исчерпали его силы. И теперь, под кроткими, обжигающими поцелуями, эта глухая усталость обернулась слепой, детской обидой.
— Се Тяньлань… — Голос его дрожал от нерастраченных слез и не полностью утихшей страсти. — Чего же ты от меня хочешь?
Се Тяньлань выдержал паузу и тихо спросил:
— Правда хочешь знать?
— Хочу. Скажи мне всё.
Се Тяньлань опустил взор. В глубине его глаз застыла мрачная тень, а в голове проносился вихрь тяжелых мыслей.
— Прежде чем я отвечу, признайся: что еще ты от меня скрываешь?
Цинхуай вздрогнул. Уклониться от разговора больше не выйдет. Он и сам намеревался выложить все карты на стол, но одно дело — признаться по доброй воле, и совсем другое — под давлением допроса.
Помявшись мгновение, он едва слышно прошептал:
— Тот Предок Цинчжуань… с которым ты так долго переписывался через Небесный связной… Это был я.
— И только-то? «Просто переписывался»? — Се Тяньлань приподнял бровь.
Его лицо потемнело. Цинхуай не видел движения его губ, но по ледяному тону безошибочно уловил нарастающую ярость. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово оправдания, раскаленный предмет вновь безжалостно проник внутрь, омываемый вытекающими каплями лекарственного снадобья.
Цинхуай судорожно ахнул, теряя связь с реальностью. А над самым его ухом прозвучал обманчиво-нежный, воркующий шепот:
— Так кем же мы были друг другу?
Уловив подтекст этой пытки, юноша сдавленно выдохнул:
— Мы… мы были спутниками на Пути Дао. Супругами.
Удовлетворенный ответом, Се Тяньлань замер, не продолжая движений, но и не освобождая его.
— Что еще? — спокойно спросил он.
Цинхуай встрепенулся, пытаясь перехватить инициативу:
— А ты… когда ты обо всем догадался?
Се Тяньлань наклонился и ощутимо прикусил хрящик его уха, будто призвал к порядку, и лишь затем ровно отозвался:
— Очень давно. Гораздо раньше, чем ты смеешь полагать.
«Раньше, чем я думал?..» Цинхуай хотел было потребовать объяснений, но тут же вспомнил, как на первых порах всячески избегал встречи, и от нахлынувшего чувства вины моментально сник.
— Что еще ты таишь? — повторил Се Тяньлань.
Потеряв былую уверенность, Цинхуай лишь испуганно замотал головой, уверяя, что больше ничего нет. Такой ответ искренне возмутил призрачного практика — и юноше пришлось расплачиваться за это сполна.
Лишь когда рассудок Цинхуая окончательно затуманился и готов был погрузиться в небытие, Се Тяньлань замер, силою подавив и разрядив бушевавший в нем пожар страсти.
Се Тяньлань прошептал ему на ухо еще одно напоминание:
— Ты так долго не возвращался… А когда вернулся, на твоей коже красовалась чужая метка.
В те дни его терзали самые черные подозрения. Увидев содержимое шкатулки, не перепугался ли Цинхуай до смерти? Не решил ли сбежать? А поняв, что от призрака не скрыться, не кинулся ли искалеченный юноша за помощью к постороннему?
Судьба прочих смертных Се Тяньланя не волновала вовсе. Пусть пылинки мечутся на ветру или топчутся у его ног — ему нет до них дела. Но Цинхуай… Цинхуай был подобен недостижимой луне на ночном небосводе. И Се Тяньлань страстно желал сорвать эту луну с небес и растворить в собственной плоти и крови.
Цинхуай и понятия не имел о мрачных дебрях чужого разума. Услышав о метке, он опешил от несправедливости и наперебой принялся рассказывать, что ему довелось вытерпеть в Бессмертной секте Девяти Высот.
Изначально он планировал небрежно хвастануть, какую бурю устроил Бессмертной секте Девяти Высот — порадовать Се Тяньланя своей ловкостью и получить заслуженную похвалу. Кто же знал, что теперь этот подвиг станет единственным алиби, доказывающим чистоту его помыслов!
Слыша, сколько нескрываемой горечи звенит в сбивчивой речи юноши, Се Тяньлань лишь крепче прижал его к себе и молча поцеловал в висок. Цинхуай смутился, не понимая, растаял ли его мучитель.
Почувствовав, что правда наконец на его стороне, он слегка преободрился:
— Что еще ты хочешь узнать? Спрашивай!
Прижавшись щекой к его плечу, Се Тяньлань пробормотал с глухой тоской:
— Почему же тогда… ты не захотел открыться мне при первой встрече?
Он ведь намеренно избегал его, бежал от любого контакта. Раньше Се Тяньлань списывал это на обычный страх перед призрачным практиком, но со временем понял: причина кроется куда глубже.
Едва нащупанная Цинхуаем твердая почва правоты мгновенно ушла из-под ног. Решимость улетучилась без следа. В этой чехарде чувств юноша вдруг отчетливо осознал печальную истину: с самого первого дня, когда он вышел на связь с неочищенными помыслами, он оказался перед Се Тяньланем в неоплатном долгу.
Закусив губу, он судорожно размышлял, стоит ли раскрывать душу. Если умолчать сейчас — другого шанса может уже не представиться. А Се Тяньлань имел полное право знать изнанку их прошлого — познать всю глубину обмана, на который попался.
— Возможно… ты и сам догадывался, — тихо начал Цинхуай, — но я… я родом совсем из другого мира.
Объятия Се Тяньланя ощутимо сжались. Поерзав от невольной тревоги, юноша продолжил:
— И раньше… я был свято убежден, что тебя не существует на самом деле. Я думал, имя «Се Тяньлань» — такая же выдумка, как и «Предок Цинчжуань». Что кто-то просто играет роль… а мы лишь тешимся выдуманной сказкой.
Руки призрака сомкнулись на его талии с железной хваткой.
— Значит, тогда… в твоих словах не было ни крупицы искренности?
Сказать, будто он совсем ничего не чувствовал, было бы ложью. Чем дольше продолжались их беседы через Небесный связной, тем сильнее Цинхуай, сперва принимавший происходящее за безобидную ролевую игру, привязывался к собеседнику. Но сколько в той привязанности было чистой правды, а сколько — высокомерной жалости и непонятного влечения, он и сам не ведал.
Цинхуай сжал зубы. Во тьме он не видел лица Се Тяньланя, но сердцем чуял: тот ждет его ответа с замиранием духа, цепляясь за последнюю соломинку надежды.
В бессилии склонив голову на чужое плечо, точно подломленная бурей нефритовая ветвь, Цинхуай смежил веки и выложил то, что годами прятал на самом дне души:
— Искренность была. Но… совсем не такая, как ты думаешь. Да и сам Предок Цинчжуань, каким я притворялся, далек от твоего идеала. Когда я говорил, что восхищаюсь тобой… я преследовал собственную выгоду.
Слова застряли в гортани, словно на язык опустилась многотонная глыба. И лишь в этот миг Цинхуай осознал истинную причину своего долгого молчания. То была не просто стыдливая вина — то был липкий, леденящий страх. Страх того, что, узнав неприглядную правду, Се Тяньлань отвернется и бросит его.
Разве мог он — тот, кто некогда беспечно флиртовал через связной, а затем испуганно прятался — помыслить, что годы спустя станет изнывать от ужаса и раскаяния за каждый свой шальной шаг?
Он попался. Влип по-настоящему, без шанса на спасение.
Никогда прежде Цинхуай не осознавал этого с такой беспощадной отчетливостью. Но куда больнее было другое: едва поймав себя на том, что без памяти влюблен, он тут же оказался на грани катастрофы и потери всего. Какая ирония! Знай он заранее — бежал бы дальше и спрятался глубже, выиграв хоть немного времени…
Се Тяньлань не спускал глаз с его бледного лица. Видя, как на губах юноши застывает горькая, полная боли ухмылка, призрак ощутил глухую, ноющую боль в груди. Не от сказанных слов — от этого выражения бесконечного раскаяния.
О чем же жалел Цинхуай? Не о том ли дне, когда впервые заговорил с ним?
Цинхуай беззвучно шевелил губами, не в силах вытолкнуть ни звука. Он чувствовал себя приговоренным к смерти, который бесполезно тянет время перед эшафотом.
— Я знаю, — тихо произнес Се Тяньлань.
— Что… что ты знаешь? — нахмурился Цинхуай. Он сам долго не мог разобраться в собственной душе, отчего же призраку знать больше?
Се Тяньлань посмотрел ему прямо в глаза:
— Знаю, что тогда ты просто пожалел меня.
— Вовсе нет! — горячо возразил Цинхуай.
— Нет, именно так, — мягко перебил Се Тяньлань. — Тебе просто нравилось видеть, какой я жалкий.
Цинхуай осекся. Выстрел пришелся ровно в яблочко — возразить было нечего.