Янь Цинхуай, ещё не успев толком разобраться в происходящем, перевёл взгляд с наглого призрачного практика на Се Тяньланя.
Лицо Се Тяньланя оставалось непроницаемым. В его фениксовых глазах царило гладкое, точно застывшая озёрная гладь, спокойствие, в котором невозможно было разглядеть и тени торжества на лице ругавшего его призрачного практика.
«А ведь этот призрачный практик мало того что распоясался, так ещё и валит с больной головы на здоровую! Бессрамник!» — мысленно возмутился Янь Цинхуай.
Мысли мыслями, но Цинхуай всё же подтолкнул Се Тяньланя, давая понять, что его пора бы опустить на землю.
— Напротив нас коварный призрачный практик, — невозмутимо отозвался Се Тяньлань. — Всё кругом усеяно его ловушками.
Услышав это, Янь Цинхуай мигом замер. Если уж повсюду засады, то свалиться по неосторожности в одну из них — только лишнюю обузу создать. С этой мыслью он ещё крепче вцепился в рукав Се Тяньланя.
«Осторожнее надо, а то закрутится бой, сбросит меня ненароком, и полечу прямо в коварную петлю под подлые стрелы этого мерзавца».
— Так мне неудобно обнажать меч, — вдруг ровно проговорил Се Тяньлань. — Обхвати меня за шею. Будет надёжнее.
Янь Цинхуай прикинул — и впрямь, логично! И без тени сомнений крепко обвился руками вокруг его шеи.
Стоявший поодаль призрачный практик поначалу едва не расхохотался, глядя, как этот дурачок-человек слепо верит байкам своего спутника. Но когда эта парочка устроила нежности прямо у него на глазах, будто вокруг никого и не было, призрака охватила лютая ярость.
Не успел он и рта распахнуть, чтобы бросить проклятие, как Се Тяньлань даже не удостоил его взглядом. Меч со свистом покинул ножны — и тело врага с глухим треском распалось на несколько кровавых кусков.
Разъярённый призрак уже вознамерился развернуть свой призрачный домен и сойтись в смертельной схватке, как вдруг прямо на него, отчаянно маша крошечными, совершенно несоразмерными туловищу крылышками, налетела тёмно-алая жирная птичка. Призрачный практик от такой дерзости окончательно потерял рассудок: чтоб им, могучим практиком, помыкала какая-то упитанная пичуга?!
Однако Лайюй не стал дожидаться, пока разрубленное тело врага срастётся обратно. Набрав полный зоб воздуха, птенец полыхнул столбцовым пламенем — и несостоявшийся грозный противник, не успев выказать и доли своего величия, обратился в горстку серого пепла.
Этой птахой, разумеется, был Лайюй. Он заботливо подхватил клювом оставшееся от практика ядро призрака, подлетел к Янь Цинхуаю и аккуратно опустил трофей ему в ладонь. Малыш отлично помнил, что его «матушка» питает слабость к подобным шарикам. Пусть и невзрачным, но раз уж матушке нравятся — надо носить!
— А ты ощутимо прибавил в силе, — удивился Янь Цинхуай, разглядывая добычу.
Лайюй горделиво зачирикал, задирая клюв. Янь Цинхуай птичьего языка, понятное дело, не разумел, зато Се Тяньлань, наблюдавший за ними, едва заметно улыбнулся.
— В последнее время он повсюду летал следом за мной и перелопатил немало призраков, оттого и окреп, — пояснил Се Тяньлань. — Он говорит, ты собираешь ядра, вот и принёс.
Лайюй одобрительно пискнул пару раз, подтверждая его слова. Идиллия, впрочем, улетучилась, стоит только ногам касаться тверди. Почувствовав себя в полной безопасности, Янь Цинхуай соскочил на землю, тискал птенца и непрестанно нахваливал его за сообразительность.
Се Тяньлань же, глядя, как юноша безоглядно устремился вперёд, заметно сбавил шаг. Почувствовав, что спутник отстал и исчез из поля зрения, Янь Цинхуай недоумённо обернулся.
Се Тяньлань с абсолютно бесстрастным видом шёл сзади, но от этой его безупречной отстранённости повеяло таким одиночеством, что у Цинхуая сжалось сердце. Нагнав его, Янь Цинхуай поравнялся с ним и заговорил, пытаясь разрядить обстановку:
— Совсем забыл вас толком познакомить. Это Лайюй. Вылупился из пера Юнь Жуя... До сих пор гадаю, нет ли между ними какой-то сокровенной кровной связи...
Се Тяньлань сдержанно кивал на каждое слово. Незаметно для себя они стали идти так близко друг к другу, что летевшему между ними Лайюю показалось, будто его вот-вот расплющат в лепёшку. Недолго думая, птенец перепорхнул на дальнее плечо Янь Цинхуая и притаился там.
Поболтав о том о сём, они вернулись к теме ядер.
— Ты собрал много этих сфер? — спросил Се Тяньлань.
Янь Цинхуай с гордостью заядлого добытчика извлёк из-за пазухи мешочек и продемонстрировал спутнику.
— Вот, всё, что удалось припрятать. Правда, зачем они мне — ума не приложу. Вы ведь призрачные практики, вам они, должно быть, полезны?
— Впечатляет, — искренне отозвался Се Тяньлань. — Они действительно обладают силой... хотя главное их назначение совсем в другом.
Янь Цинхуай не совсем понял, что тот имеет в виду под «другим назначением», но древнее любопытство пересилило:
— А та жемчужина, которую ты мне когда-то отдал... она ведь тоже была ядром призрака?
Этот вопрос мучил его давно. Сколько он ни присматривался к призрачным практикам, никто из них и не думал вынимать свои ядра. Однажды он даже дерзнул спросить у одного излишне разговорчивого призрачного практика, за что тот разъярился и осыпал его отборной бранью.
Он пытался скармливать те ядра Се Тяньланю, но без толку. И потому Цинхуай всё гадал: похожи ли они на ядра духовных зверей — сгустки спрессованной культивации, — или же несут иной смысл? Подобно чешуйкам на горле дракона, прикосновение к которым смертельно оскорбительно?
Се Тяньлань наклонил голову:
— Именно так.
Получив подтверждение, Цинхуай выложил всё, что накопилось, не забыв пожаловаться, как его отругал прошлый призрак.
Слушая его обиженный ропот, Се Тяньлань не удержался и тихо рассмеялся.
— Не смейся! — фыркнул Цинхуай. — Объясни толком, в чём тут дело!
— Призрачный практик отдаёт своё ядро лишь тому, кого признал всем сердцем, — мягко произнёс Се Тяньлань. — Это залог верности своему даосскому спутнику жизни. Оно способно хранить его и в роковой миг принять на себя смертельный удар. Хотя... то ядро, что я отдал тебе тогда, было куда более особенным.
Янь Цинхуай задумчиво нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Разве призрачный практик — это не тот, кем становятся умершие люди и демоны, с чего бы у него появились такие странные замашки?..
Но по мере того как он рассуждал, голос его становился всё тише, пока и вовсе не прервался. До юноши внезапно дошёл глубокий смысл сказанного.
Ядро призрака отдают только избраннику.
Се Тяньлань отдал своё ядро ему.
Значит... Се Тяньлань тоже питает к нему чувства?!
Мысли в голове Янь Цинхуая смешались в сплошной хаотичный ком. Было ли это объяснение скрытым признанием в любви? Но ведь он до сих пор так и не открылся Се Тяньланю, не признался, что он и есть Предок Цинчжуань!
Юноша погрузился в мучительные колебания, и это явственно отразилось на его лице. Се Тяньлань подмечал каждую смену его эмоций, и взор его становился всё более мрачным.
Сперва, услышав разгадку, Янь Цинхуай просиял, но мгновенье спустя свет в его глазах угас, сменившись растерянностью. Се Тяньлань и прежде догадывался, что Цинхуая сдерживает некая невидимая преграда, какая-то неведомая ему тайна.
Он смотрел, как юноша, сам того не замечая, поджал и прикусил губу, отчего та заметно покраснела. Взгляд Се Тяньланя приковался к этому движению, а в глубине его зрачков блеснул тёмный огонёк.
Цинхуай же стоял, опустив ресницы, и бессмысленно переводил взгляд с предмета на предмет. Что же за заставляющая страдать причина кроется за этой нерешительностью?
Остаток пути они проделали в полном молчании. Позже их пути временно разошлись: один удалился в Духовную обитель для усердных тренировок, другой отправился метаться по парящим островам Царства Призраков, стремительно наращивая боевую мощь.
Для Янь Цинхуая эти дни тоже превратились в сущую пытку. Он истово тренировался, а в редкие минуты отдыха судорожно ломал голову над тем, как сбросить опостылевшую личину. Не выскочит же он перед Се Тяньланем с воплем: «А я-то на самом деле Предок Цинчжуань!»
Или стоит подождать, пока тот сам догадается и спросит, а потом небрежно бросить: «А, ну да, вообще-то я и есть Предок Цинчжуань»?
Бред какой-то. Сколько можно размышлять о том, как изящнее выставить себя напоказ?!
Стоп... А что, если он уже давно раскрыт? Но почему тогда Се Тяньлань молчит? Может, есть что-то ещё, чего он не замечает?
Он судорожно перебирал в памяти каждое мгновение, проведённое подле Се Тяньланя, пока оклик кого-то из старых мастеров не вырвал его из задумчивости.
— Младший брат Янь, ты опять витаешь в облаках? В последнее время на тебе лица нет.
— Эх, да он с тех пор, как поведал нам о своём даосском спутнике, только и делает, что вздыхает! А помнишь, как он недавно пристал к Ло Цисю, чтобы тот обучил его какой-то непонятной штуке?
— Племянник Янь, если стряслась беда — выкладывай. Помочь мы тебе, конечно, вряд ли поможем, зато хоть посмеёмся от души! Признавайся, вы что, поссорились?
Янь Цинхуай бессильно уткнулся лбом в холодный каменный стол и тяжко вздохнул:
— Старшие, не издевайтесь над бедолагой. На самом деле я в прошлом сильно обманул своего спутника... А потом, когда он оказался на самом дне, поступил с ним почти как предатель. Вот совесть и гложет.
— Ну и ну, младший брат! Не ожидал от тебя такой чёрствости! Разбить сердце собственной избраннице!
— Вот-вот, племянник! Если в отношениях нет искренности, о каком совместном пути Бессмертия вообще может идти речь?
— Послушай старшего, Янь. Если в тебе осталась хоть капля совести, береги девушку. И уж молчу о том, как ты ухитрился снова втиснуться к ней в доверие! Отныне всё, что бы она ни сказала — закон...
Янь Цинхуай поднял голову — на лбу красовалось яркое красное пятно от камня. В его взгляде читалось глубочайшее недоумение.
— Но мой даосский спутник... вовсе не девица.
Старшие разом покашляли, прочищая бестелесные глотки, после чего один из них как ни в чём не бывало подхватил:
— Мужчина? Да какая разница!
— И то правда! Совершенно без разницы!
— Будь он хоть трижды мужчиной, раз уж он так снисходителен к тебе и терпит твои выкрутасы, то при любой размолвке уступай без разговоров! Хватит с него того, что ты натворил в прошлом. Пусть делает всё, что душе угодно!
Янь Цинхуай онемел. Ему всерьёз хотелось добавить, что его спутник ко всему прочему ещё и не человек вовсе.
Однако, порассуждав здраво, юноша вынужден был признать: в их словах есть зерно истины. Пусть он до сих пор не проник в тайные помыслы Се Тяньланя, но что бы тот ни задумал, Цинхуай просто будет рядом.
Вот только нераскрытая личина прежнего Предка продолжала камнем висеть у него на душе.
Едва Янь Цинхуай уловил нить прозрения, как к нему бесшумно подплыл один из собратьев:
— Младший, а та диковина, что ты одолжил мне намедни, весьма забавна! Мне вот стало любопытно: кто такой этот Предок Цинчжуань? На Небесном связном про него столько баек написано, прелюбопытнейшая, видать, личность!
Остальные призрачные духи тут же оживились и наперебой кинулись разглядывать артефакт. Небесный связной стал перелетать из одних бестелесных рук в другие, пока кто-то из старших не промахнулся — и артефакт с сухим треском брякнулся о камни.
Хрупкая штуковина разлетелась вдребезги.
Глядя, как очередная ценность, нажитая непосильным трудом, рассыпается прахом, Янь Цинхуай едва не взвыл от обиды. Выронивший артефакт Чжан Даньсю замер под его укоризненным взглядом и поспешно попытался загладить вину:
— Я... я сейчас же отнесу его Ло Цисю! Он починит!
Прихватив обломки Небесного связного, Чжан Даньсю мгновенно испарился.
Оглядев шумную, суетливую братию душ, Янь Цинхуай вдруг почувствовал, что с него хватит. Внутри вспыхнула решимость сорвать все маски раз и навсегда.
Он с грохотом прихлопнул ладонью по каменной столешнице и с напускной таинственностью произнёс:
— Вообще-то... Предок Цинчжуань — это я.