Янь Цинхуай замер, а Се Тяньлань медленно, слово за словом, добавлял всё новые детали — те самые, о которых Янь Цинхуай раньше и помыслить не мог. Перед ним словно соткался совершенно иной, не известный ему прежде образ Се Тяньланя.
— Если тебе нравятся жалкие и послушные, — тихо произнёс Се Тяньлань, — я буду притворяться жалким и послушным.
— Но зачем же ты сам привёл сюда такого?
— Пожалел его, оставшегося сиротой без рода и племени? Привёл к себе, нарядил в свои одежды, своими руками учил держать меч, позволял ему прижиматься к тебе... Неужели ты и дальше намерен закрывать на всё это глаза?
— А как же я?
Янь Цинхуай окончательно оторопел от этого града вопросов. Се Тяньлань никогда прежде не проявлял ни малейшей капли своей гложущей ревности.
Наклонив голову, Се Тяньлань уткнулся лицом в шею Янь Цинхуая. Возобновив медленные, ритмичные движения, он глухо спросил:
— Считаешь, я больше не подхожу под твои требования?
Янь Цинхуай вздрогнул от неожиданной вспышки страсти и испугался сказанных слов. В панике он торопливо залепетал:
— Прости, я не знал... Я правда не думал, что он тебе настолько неприятен! Нет у меня к нему никаких чувств. Вы же абсолютно разные!
Он отчаянно пытался понять: неужели его поступки действительно так ранили Се Тяньланя? Ведь того предали и клан, и секта. Он прошёл через ад, лишился всего и стал призрачным практиком лишь затем, чтобы получить хоть какой-то шанс вернуться к культивации. И всё это время Янь Цинхуая не было рядом.
Однако на лице Се Тяньланя не отразилось и тени той хрупкости, которую вообразил себе юноша. Его тёмные глаза полыхали мрачным огнём — так смотрит лютый зверь, охраняющий сокровище.
Услышав долгожданное «вы разные», Се Тяньлань вовсе не успокоился.
— И чем же мы разные? — допытывался он.
Янь Цинхуай понял, что попал в смертельную ловушку. Он понятия не имел, как правильно ответить, тем более что Се Тяньлань и не думал останавливаться. Разгорающийся пожар плотской страсти окончательно лишал его способности мыслить.
Губы Янь Цинхуая беспомощно размыкались, и лишь спустя долгое время он смог выдавить:
— Он... просто случайный прохожий. Скоро наши пути разойдутся.
Но Се Тяньланю этого было мало:
— И это всё?
«Это же настоящая пытка», — всплыла в голове Янь Цинхуая смутная мысль, пока на глаза снова навертывались слёзы. Стоило замешкаться — и на него обрушится буря, вынести которую у него просто не хватит сил. Но и мольбы о пощаде не помогали.
Се Тяньлань лишь мягко смахнул слезу с его ресниц и маняще, ласково шепнул:
— Мне правда очень больно. Даже такой ответ не может меня утешить.
В этот момент помутившийся разум Янь Цинхуая внезапно озарила вспышка прозрения:
— Ты иной! Ты... ты со мной до самого конца. Мы пройдём этот путь вместе.
На самом деле Се Тяньлань лишь хотел услышать, как Янь Цинхуай отвергает того хитрого, притворяющегося скромником юнца. Он никак не ожидал получить столь глубокое обещание.
Се Тяньлань замолк. Непередаваемый поток чувств выплеснулся в ещё более пылкие, глубокие движения. Янь Цинхуай же, решив, что тот всё ещё тоскует, лишь навзрыд повторял бесконечные извинения.
Лишь когда эта бурная волна улеглась, Се Тяньлань приподнял Янь Цинхуая за подбородок и вовлёк в долгий, глубокий поцелуй. Только так ему удалось заставить одурманенного юношу прекратить бессмысленные мольбы о прощении.
Окончив забаву, Се Тяньлань наконец снял заклятие, лишавшее Янь Цинхуая чувств. Но в призрачном домене всё ещё царил мрак. Слегка нахмурившись, Се Тяньлань взмахнул рукой, призывая духовный светильник.
Тёплый, ровный свет залил пространство, и к Янь Цинхуаю, давно не видевшему лучей солнца, вернулась крупица спокойствия. Липкий страх, отравлявший душу, медленно растаял.
Не произнеся ни слова, Се Тяньлань обнял юношу и осторожно ослабил цепи, сковывавшие его запястья. Впрочем, снимать оковы окончательно он не стал.
Ничего не понимающий Янь Цинхуай протянул к нему руки, безмолвно прося избавить его от железа. Се Тяньлань взглянул на белые, изящные кисти, покрытые багровыми полосами от недавних отчаянных попыток вырваться, и истолковал этот жест по-своему.
Юноша не успел сообразить, почему тот наклонился, как нежную кожу на запястье обожгло влажное прикосновение.
Янь Цинхуай инстинктивно поджал пальцы и попытался отстраниться:
— Да не это нужно! Сними ты их уже!
Лишь подав голос, он содрогнулся — насколько же хриплым и сорванным стал его шепот.
Се Тяньлань опустил взгляд, поднёс ладонь юноши к губам, целомудренно поцеловал и непреклонно отозвался:
— Нет.
Отказ расстроил Янь Цинхуая, но, вспоминая недавние страдания Се Тяньланя, он решил не перечить: пусть будет так, если ему от этого легче.
Извлекая откуда-то нефритовый флакон с целебной эссенцией, Се Тяньлань поднёс его к губам юноши. Янь Цинхуай попытался было взять сосуд сам, но Се Тяньлань мягко перехватил его руку.
«Всё ещё обижается», — вздохнул про себя Янь Цинхуай и с трудом сделал глоток. Прохладный сок моментально снял боль в иссушённом горле, а усталость, сковавшая суставы, начала отступать.
Се Тяньлань следил за тем, как капля эссенции стекает по губам юноши. Его взгляд снова потемнел, а с уст сорвалась фраза, от которой Янь Цинхуай чуть не подпрыгнул:
— Чтобы окончательно выжечь змеиное проклятие, придётся приложить ещё немало усилий. Так что восстанавливай силы.
Какие именно «усилия» имелись в виду, объяснять не требовалось.
Янь Цинхуай пробормотал:
— Да пока мы его выжжем, я дух испущу...
Се Тяньлань отставил флакон и, не сводя затуманенного взора со влажных, блестящих губ юноши, невпопад заметил:
— Когда проклятие вступает в силу, оно дурманит разум любого, кто окажется рядом...
Янь Цинхуай в этих делах соображал со скрипом. Он как раз сокрушался, не превратился ли он в эдакий «магнит для неприятностей», как Се Тяньлань закончил мысль:
—...и толкает его к непристойностям с тобой.
Янь Цинхуай аж обомлел от возмущения:
— Этот монашек выглядел таким праведником! Кто бы мог подумать, что у него столь грязные помыслы!
Взгляд Се Тяньланя мгновенно обрёл ледяную чёткость:
— Монах?
Поняв, как двусмысленно прозвучали его слова, Янь Цинхуай спешно поправился:
— Да я про Сюнина!
Се Тяньлань прищурился. Если заклятие наложил Сюнин, то вряд ли здесь замешано банальное вожделение. Скорее всего, ни одна из жертв этой техники не доживала до момента, когда проклятие проявится во всей силе.
Вспомнив, как в тот день Лянь Иньлань бросился на него, Янь Цинхуай заподозрил: уж не попал ли и Маленький Колокольчик под действие этой скверны? Но мысль едва мелькнула — чувство вины заставило его тут же отмахнуться от неё. Се Тяньлань и без того с трудом переносил одно лишь упоминание о нём.
Янь Цинхуай несмело взглянул на него:
— Ты... всё ещё злишься?
Лишь когда спали чары, сковавшие чувства, Янь Цинхуай разглядел, как изменился Се Тяньлань. Он стал выше, плечи раздались, а в чертах лица появилось нечто зрелое, мужественное и суровое.
Прежде демонически прекрасный, Се Тяньлань теперь внушал невольный трепет. Когда его миндалевидные глаза въедались в душу, сердце пропускало удар — казалось, на тебя смотрит древнее хищное чудовище.
Янь Цинхуай догадался: переданные им скелет и сердце сделали своё дело. Сила Се Тяньланя неуклонно возрастала.
Пока юноша разглядывал его с опущенными ресницами, Се Тяньлань с жадной страстью впитывал каждый изгиб его тела.
Слёзы склеили тонкие реснички Янь Цинхуая в аккуратные стрелки, а вокруг влажных, беззащитных глаз алела нежная кожа. От этого зрелища у Се Тяньланя перехватило дыхание.
И хотя искреннее обещание Янь Цинхуая уже заставило его сердце ликовать, он не удержался и с совершенно невозмутимым видом притворился опечаленным:
— Немного.
Сердце Янь Цинхуая сжалось. Сам ведь спровоцировал Се Тяньланя, сам ранил — значит, ему и искупать вину. Подавшись вперёд, он несмело коснулся губами уголка его рта:
— Что мне сделать, чтобы ты улыбнулся?
Се Тяньлань сделал вид, будто раздумывает, а сам по крупицам вытаскивал на свет ту тёмную, никем не виданную грань своей души. Впрочем, он умело скрывал свою хищную природу:
— Если впредь рядом с тобой буду только я... если ты больше никогда меня не покинешь... мне станет намного лучше.
Янь Цинхуай нахмурился:
— И всего-то?
Он и так не собирался никуда уходить, но от этих слов глухая вина сжала грудь ещё сильнее.
Се Тяньлань улыбнулся — на этот раз абсолютно искренне. Но наивный Янь Цинхуай не разгадал тайного смысла за этой ослепительной улыбкой.
Наклонившись к самому уху юноши, Се Тяньлань прошептал несколько слов. Лицо Янь Цинхуая вспыхнуло кумачом.
Смущённый до предела, дурманенный и виной, и очарованием этой улыбки, он лишь густо покраснел и покорно кивнул.
— Если сделаешь так... я правда буду счастлив, — прошептал Се Тяньлань.
Сейчас, потребуй Се Тяньлань хоть прыгнуть в пламя, Янь Цинхуай сделал бы это не задумываясь. Впрочем, Се Тяньлань ни за что не заставил бы его страдать по-настоящему. Настоящее «испытание» лежало в иной плоскости.
Янь Цинхуай свято верил: стоит лишь ублажить Се Тяньланя, и тот смилуется.
Осторожно опёршись о его плечи, он попытался опуститься сам, но из-за нехватки опыта лишь несколько раз соскользнул и в итоге с тихим стоном попросил помощи.
Плата за эту помощь оказалась куда выше, чем предполагал Янь Цинхуай: ему потребовалась немалая вечность, чтобы просто перевести дух.
Движимый лишь смутным инстинктом и желанием угодить, он бессильно прижимался к нему, шепча одно за другим: «Я люблю только тебя... только тебя...»
Но силы быстро иссякли. Совершенно выбившись из сил, он снова был вынужден молить Се Тяньланя взять всё в свои руки — за что опять заплатил сполна.
Уже теряя сознание, Янь Цинхуай всё пытался понять: почему в этот раз всё было совсем не так, как в предыдущие два?..