Голод!
Невыносимый, дикий голод!
Казалось, он вот-вот сгинет от истощения!
Ся Цинцю в полузабытьи оторвался от земли и сел. Прижав ладонь к животу, он чувствовал, будто в желудке полыхает огонь, а руки и ноги окончательно ослабли от бессилия.
«Проклятье... Я ведь просто немного задержался на работе! Откуда этот адский голод? После бессонной ночи должна раскалываться голова, но никак не...»
Ся Цинцю опустил взгляд: под ним был вовсе не ламинат офиса, а покрытые толстым слоем вековой пыли каменные плиты.
Он посмотрел на свою руку, все еще судорожно сжимавшую живот. Тонкое, гибкое предплечье, изящные гладкие пальцы — в каждой линии сквозила холеная, аристократическая утонченность.
Это была не его рука. На собственной ладони с юности оставался длинный шрам — память о тяжелой подработке после выпускных экзаменов.
«Неужели я перенесся в другой мир?»
В голове мелькнула безумная мысль. Ся Цинцю торопливо ощупал свое лицо. Зеркала поблизости не нашлось, но пальцы отчетливо очертили совершенно чужие контуры. Однако куда сильнее его ошеломило то, что обнаружилось на макушке: пара пушистых остроконечных ушей!
Они напоминали кошачьи, но были длиннее, острее и покрыты поразительно мягким, шелковистым пухом... Ся Цинцю готов был поклясться чем угодно: за все двадцать с лишним лет жизни у него на голове ничего подобного не росло.
Едва он осознал это, как в сознание хлынул поток чужих воспоминаний, неодолимой волной захлестнувший душу.
В этом мире он был лисом-демоном из расы духовных лис, обитавших в Горах Трех Тысяч Великих Пиков. Звали его Цинцю. Лишь в прошлом месяце он перешагнул пятнадцатилетний рубеж и с грехом пополам сумел обрести человеческий облик.
Их ветвь с рождения пользовалась щедрыми дарами небес: лисы не только без особого труда принимали обличье человека, но и после превращения пробуждали врожденные особые свойства тела.
Однако при пробуждении прежнего владельца случилась роковая оплошность: его естество обратилось в Тело Обольстительной Лисы.
Подобный дар встречался исключительно у лисиц-самок. Обращаясь в женщин чарующей, непревзойденной красоты, они совершенствовались, впитывая чужие мысли и чувства: симпатию, влюбленность, слепое обожание и безумную страсть.
Иными словами, превращали само понятие «лисица-соблазнительница» из ругательства в образ жизни.
Но загвоздка заключалась в том, что Цинцю был самцом. А за многотысячелетнюю историю расы духовных лис не рождалось еще ни одного лиса-обольстителя!
Чистейшая энергия Инь в его теле мутировала. После пробуждения он совершенно утратил способность принимать обычную пищу: насытить его могли лишь чужие эмоциональные эманации, причем зверский голод наступал с пугающей быстротой.
Если сородичам этот дар служил для возвышения духа, то несчастному Цинцю — исключительно ради выживания.
Желаешь жить — изволь продолжать традиционное семейное ремесло духовных лис... Вот только чтобы насытиться, одного-двух поклонников ему явно не хватило бы.
Старейшины расы даже устроили совет. По их расчетам, чтобы самостоятельно прокормиться, юному лису требовалось завести целый гарем и морочить головы сотням воздыхателей одновременно, словно заправскому гуляке.
Прокормить его силами сородичей было невозможно. В разгар споров один из старейшин обронил: мол, Сяо Цинцю все равно не жилец, так не лучше ли пустить его в дело и отправить прислужником в заброшенный Храм Владыки Луны?
Под храмом подразумевался Храм Владыки Луны — верховного божества, которому издревле поклонялась раса духовных лис. Лисы совершенствовались в лунном сиянии и состояли в свите этого великого бога.
Но Владыка давно погрузился в глубокий сон, и вот уже тысячу лет в храме не случалось никаких чудес. И все же лисы не смели проявлять непочтение, исправно отправляя туда священных жрецов.
Нрав у духовных лис легкий и непоседливый, они привыкли жить в неге, веселье и чувственных утехах. Смиренное затворничество у алтаря при свете масляной лампады для них было сущей мукой, поэтому на роль служителей соглашались лишь дряхлые старики, чьи дни были сочтены.
Впрочем, в должности священного жреца крылся и плюс: Владыка Луны являлся истинным божеством, обладающим неисчерпаемой силой. Под защитой святилища никто не мог погибнуть преждевременно — разве что от глубокой старости. Отправься Цинцю туда, и проклятый голод не свел бы его в могилу.
Вот только божественная благодать защищала от гибели, но не спасала от мук ненасытности! Сделавшись священным жрецом, он был обречен страдать от сосущей пустоты в желудке до конца своих дней. Для обезумевшего от истощения лиса подобная участь казалась страшнее небытия.
Подслушав совет под дверью, испуганный насмерть Цинцю даже не стал собирать пожитки. Он тайком прокрался к телепортационному массиву расы, наугад выбрал направление и дал тягу.
Пусть лучше сгинет на чужбине, но в проклятый Храм Владыки Луны — ни ногой!
Куда именно забросил его массив, беглец и сам не ведал: посреди переноса он потерял сознание. А очнулся в этом теле уже Ся Цинцю.
Юноша с тоской схватился за ноющий живот: дурацкое тело, похоже, не делало различий между прежней душой и новой. Погиб ли прошлый хозяин или они слились воедино — расплачиваться за мутацию и страдать от дикого голода приходилось ему.
Лихорадочно перебирая чужие воспоминания, Ся Цинцю отчаянно искал способ выжить. Даже заброшенный Храм Владыки Луны, от которого так бежал лис, теперь казался вполне приемлемым выходом.
Или вернуться к первоначальному плану... и заделаться роковым соблазнителем?
Да он же совершенно не умеет этого делать! Тело Обольстительной Лисы не относилось к темным демоническим искусствам; чтобы впитать эманации страсти и привязанности, требовалась искренность со стороны смертных.
Вспомнив повадки лисиц-старших сестер, он понял, что те обычно заводили мимолетные романы с согласия обеих сторон: классические истории о чарующих обольстительницах и бедных ученых, веками питавшие сюжеты народных сказаний.
Вот только для сестриц это было приятной забавой, а для него — вопросом выживания. Чтобы наесться досыта, ему пришлось бы без устали очаровывать сотни красавцев сутки напролет. С такой нагрузкой не справился бы ни один ловелас!
«Всё, пропал. Похоже, мне суждено умереть от голода».
Охваченный безысходностью, Ся Цинцю понял, что выхода нет, и решил хотя бы оглядеться по сторонам.
Судя по всему, телепортация выбросила его прямо в какое-то святилище. Впрочем, судя по убогому запустению, благовоний здесь не возжигали уже очень давно.
Он с облегчением выдохнул. От крайней слабости лисья натура уже проступала наружу, и окажись это место почитаемым храмом с толпами прихожан, его бы скрутили на месте как демона.
Храм был ветхим, заросшим вековой пылью и выглядел совершенно заброшенным. Изваяние в центре зала тоже не отличалось роскошью: вместо величественного небожителя в сияющих золотых доспехах на постаменте высилась фигура юного бога в струящихся белых одеждах.
Статуя была высокой и статной; от времени и запустения черты лица стерлись, но Ся Цинцю почему-то не сомневался, что божество было ослепительно прекрасным.
Он слышал, что мелкие божества, лишенные людского почитания, точно так же угасают и гибнут от «голода». Глядя на унылые руины, юноша невольно проникся сочувствием к собрату по несчастью.
Он слабо улыбнулся и обратился к изваянию:
— Мое тело на ладан дышит, да и ты, почтенный бог, похоже, богатством не избалован. Выходит, свела нас судьба. Как там говорится? Товарищи по несчастью?
Он вздохнул и добавил:
— Пока у меня остались крупицы сил, пожалуй, воскурю тебе благовония!
В теле еще теплились остатки духовной энергии. Щелкнув пальцами, Ся Цинцю поднял несколько легких вихрей, которые вмиг вымели сор и пыль из святилища. Затем, стиснув зубы от жалости к себе, он выдернул из кончиков ушей несколько длинных волосков.
Поскольку он был прекрасным рыжим лисом, вырванные волоски в ладони обратились в три алые шерстинки. Скрутив их между пальцами, он превратил шерсть в три тонкие палочки сандала.
Демонический род от природы не был искусен в ремеслах, поэтому боги издревле дозволяли им приносить в жертву собственную драгоценную шерсть вместо благовоний и добычу вместо яств: для подношения требовалась лишь искренняя почтительность.
Добычи у него не нашлось, так что оставалось лишь прижать благовония ко лбу и сотворить молитву, старательно вызывая в душе добрые, светлые и чистые помыслы.
Боги питались не столько дымом тлеющих трав, сколько эманациями почтительности, добродетели, справедливости и надежды, с которыми смертные совершали обряд. В точности как и Тело Обольстительной Лисы у Ся Цинцю, они усваивали светлую веру людей.
Скрепя сердце Ся Цинцю поджег палочки. Переняв повадки духовного лиса, он теперь трепетно относился к каждой своей шерстинке и сокрушался из-за каждого выпавшего волоска.
Установив тлеющие палочки, он негромко пробормотал, словно беседуя со старым приятелем:
— Хоть я и не ведаю твоего святого имени, но мы с тобой оба попали в переплет. Так что наберусь наглости и попрошу об одной услуге.
Он почтительно склонил голову:
— Кажется, только что я здесь ненадолго «умер», осквернив твою обитель. Не держи зла... Сейчас я уйду искать способ выжить. Если в тебе еще осталась хоть капля божественной силы — окажи милость, защити в пути.
Ся Цинцю сложил ладони вместе и сам усмехнулся: на какую помощь можно рассчитывать от бога, чье изваяние осыпалось от ветхости?
И все же он добавил:
— Обещаю, я непременно вернусь и отблагодарю тебя.
Пока оставались хоть какие-то силы, следовало выйти наружу и осмотреться. Вдруг удастся отыскать обратный телепортационный круг и вернуться в родные горы?
Пусть даже придется стать полуголодным священным жрецом — он готов на все, лишь бы выжить!
Только Ся Цинцю сделал шаг к выходу, как ноги подкосились. В животе снова скрутило мучительной судорогой: казалось, от голода вопит каждая косточка, каждая жилка, а перед глазами вспыхнули золотые круги.
В полузабытьи ему вдруг почудился тихий, едва различимый смешок.
Не успел он осмыслить услышанное, как снаружи донесся нестройный шум. К полуразрушенному храму приближалось сразу несколько человек.
«Плохо дело! Люди!»
Сердце Ся Цинцю сжалось. Это святилище стояло вовсе не в заповедных горах расы духовных лис, здесь бродили смертные. А он в своем нынешнем виде едва ли сойдет за человека!
Пусть род демонов и род людей не вели открытой войны на истребление, но и мира между ними не водилось. А уж шкура такого одухотворенного лиса-оборотня стоила баснословных денег.
Ся Цинцю метнул взгляд по сторонам: голые стены, ни единого угла, где можно было бы укрыться!
Незваных гостей было немного, но истощенный демон не справился бы и с ребенком. Стиснув зубы, Ся Цинцю пустил в ход свое главное заклинание.
Нужно во что бы то ни стало не пустить их внутрь!
[Иллюзорное царство Духовной Лисы]
Но в миг, когда магия пробудилась, накатила новая волна раздирающего голода. Единственная отчаянная мысль — «хочу есть!» — мгновенно вплелась в ткань заклятия.
Исправить сотворенное он уже не успевал: морок вступил в силу.
Из глубин святилища заклубился белесый дым. Он стремительно заполнил все вокруг, и обветшалые стены растворились, уступая место джунглям из стекла и бетона с ревущим потоком экипажей.
Переступившие порог люди застыли как вкопанные. Вместо полусгнившего безымянного святилища их взорам предстала сияющая чертогами обитель небожителей! Стены из прозрачного цветного стекла, диковинные ночные жемчужины вместо светильников, а само здание залито ослепительно-ярким алым светом.
На фасаде красовался портрет добродушного старца с белоснежной бородкой. От лика этого старца исходило мягкое сияние, озарявшее всю округу.
А подле седого небожителя красовались три загадочных священных символа, разобрать которые не могли ни бывалые охотники, ни проезжие торговцы.
И письмена гласили:
[КФС]