Ся Цинцю вступил под сень Хуаяна вслед за даосом Чуюнем. Город поражал размахом: он простерся на добрых сорок-пятьдесят ли, укрывая в своих окрестностях больше десятка селений и деревень. В этих пределах бурлила жизнь сотен тысяч душ.
Для прежнего мира Ся Цинцю — далекой Голубой звезды — подобное число показалось бы скромным, однако по меркам древности цифра выглядела внушительно. В эпохи наибольшего расцвета династии Сун великий Бяньцзин едва ли насчитывал миллион жителей. Процветанием же своим Хуаян был обязан исключительно природе этого мира: здесь властвовало бессмертное даосское учение.
За покой гор отвечали горные духи, за воды — речные владыки, над крепостными стенами вершили надзор чэнхуаны, а в каждой деревне обретался собственный дух земли — туди. Стоило беде или моравой язве подступить к порогу, как искатели бессмертия, жаждущие накопить благую заслугу, на корню пресекали лихо. Даже люди и демоны, веками питавшие друг к другу лютую вражду, еще тысячу лет назад скрепили мирный договор.
Это не могло не радовать Ся Цинцю. Прибыв из мирного общества Голубой звезды, он едва ли сумел бы приспособиться к кровавой грызне, где каждый второй готов обнажить клинок. К тому же чем спокойнее и сытее жизнь в округе, тем пышнее расцветают в людских сердцах тяга к забавам и жажда зрелищ.
И если Ся Цинцю пребывал в добром расположении духа, то Чуюнь, напротив, шел мрачнее тучи. В голове даоса непрерывно крутилась одна и та же тревожная мысль: как сознаться наставнику? Ладно бы он по собственной дурости заключил заклад с демоном... Так ведь еще и проиграл!
Едва они приблизились к городским воротам, как Чуюнь приметил две знакомые фигуры: сияющего от восторга Ван Пина и малого даоса, испуганно сжавшегося в комок.
То был Цин Фэн, самый младший из его соподвижников. Обычно в его обязанности входило призирать за бренной плотью настоятеля, пока тот предавался вылазкам иньского духа. Чуюнь похолодел: неужто учитель уже прознал о его позоре?
Завидев возвращение старшего брата, Цин Фэн сперва перевел дух, но едва его взгляд упал на идущего рядом Ся Цинцю, как малый даос и вовсе оцепенел.
Ван Пин же не уловил витавшего в воздухе напряжения. Схватив взглядом Ся Цинцю, юноша просиял и метнулся навстречу:
— Приветствую вас, даос Чуюнь! Мое почтение вам, юный небожитель!
Он с уважением поклонился и оживленно заговорил:
— Маленький даос Цин Фэн только что наведался в нашу усадьбу и обо всем поведал родителям. Вы никакой не злой дух, а великий муж, предстоящий перед самим Божеством! Мы как раз собирались за ворота, выходить вам навстречу. Надо же, а вы вернулись вместе с даосом Чуюнем. Стало быть, все недоразумения улажены?
Ся Цинцю от столь пылких речей почувствовал легкую неловкость.
— В действительности я никакой не небожитель, — с улыбкой пояснил он. — Всего лишь мяочжу — храмовый служитель, не более. Зови меня просто по имени, Ван Пин.
Стоявший поодаль Чуюнь замер, не веря ушам. Он уставился на младшего брата и с трудом выдавил:
— Наставник... уже прознал про господина Ся?
«Неужели ему ведомо и то, что я проиграл заклад и теперь обязан выходить на подмостки в качестве эдакого... "актера"?!»
— Разумеется! — воскликнул Цин Фэн, принимая озабоченность брата за весть о ночном явлении Бога. — Весь город на ушах! Учитель велел передать: коль скоро ты дерзнул прогневать господина Ся, то отныне обязан подле него пребывать и смиренно искупать вину!
Затем малый даос обратил к Ся Цинцю заискивающий взгляд и подобострастно поклонился:
— Господин Ся прибыл издалека, и наставник лично выказал бы вам свое почтение, кабы не печальная весть: его давний друг с острова Пэнлай тяжело занемог. Учитель спешно отбыл навестить больного. Коли старший брат в чем-то провинился перед вами, вы вольны распоряжаться им по своему усмотрению — лишь бы жизнь в нем теплилась. А как смените гнев на милость, так и отпустите обратно в обитель.
Слушая эти речи, Чуюнь окончательно обомлел. Он испробовал сотни исходов, но даже представить не мог сценария, в котором наставник навострит лыжи, а его самого с потрохами отдаст в рабство.
Ся Цинцю наблюдал за этой сценой с нескрываемым весельем. Похоже, настоятель обители Сюаньцин принял его за какую-то важную птицу и решил от греха подальше занять максимально покорную позицию. Впрочем, перегибать палку Ся Цинцю не собирался: лиши он Чуюня жизни, и ушедший «в гости» старик мгновенно явится с мечом наперевес.
— Чуюнь ничем меня не обидел, — с мягким смешком проговорил Ся Цинцю, дружески похлопав обомлевшего даоса по плечу. — Мы прекрасно побеседовали в горах, и он добровольно согласился сыграть главную роль в моей новой пьесе. Ведь так, Чуюнь?
Даос одеревенел и тяжело кивнул:
— И-именно так...
Цин Фэн почесал затылок. «Главная роль? Пьеса? Неужто этот господин Ся — главарь какой-то театральной труппы? Но какое божество явила свою силу прошлым вечером... Неужели сам Владыка Лифэй или матушка Мому?»
— Коли так, доверяю заботу о господине Ся старшему брату! — быстро ввернул малый даос. — Наставник и шагу не может ступить без моей помощи, а раз он держит путь на Восточное море, мне надлежит следовать за ним.
Протараторив нелепую отговорку, Цин Фэн проигнорировал отчаянные знаки Чуюня и устремился прочь так быстро, будто за ним гнались демоны.
Чуюнь вздохнул, признавая поражение, и сложил руки в приветственном жесте перед Ся Цинцю:
— Что ж... Раз так сложилось, я беру на себя заботу о твоем пребывании в Хуаяне.
Ван Пин, ничего не понимая в тонкостях происходящего, но горя искренней преданностью, вмешался:
— Господин Ся! Маленький даос пересказал мне ваши слова, и я осознал, какую неизреченную пользу принесли мне ваши чары! Семья Ван навек у вас в долгу. Негде остановиться в городе? У моего отца есть прекрасная усадьба в восточной части Хуаяна с лучшим садом во всем городе. Сделайте честь, поселитесь там!
Заметив, как Чуюнь судорожно подает ему знаки глазами, Ся Цинцю мягко отклонил предложение:
— Благодарю за доброту, Ван Пин, но даос Чуюнь уже обещал устроить меня. Коли мне потребуется помощь, я обязательно обращусь к тебе.
— Каждое ваше слово для меня — закон! — Ван Пин ударил себя в грудь, после чего подозвал стоявший неподалеку экипаж и повелел кучеру неотлучно пребывать в распоряжении господина Ся.
Когда экипаж тронулся, Чуюнь со вздохом произнес:
— Молодой господин Ван душой чист, да вот только родня его питает глубокое предубеждение против демонического племени. Обоснуйся ты в их поместье — не избежать раздора. Впрочем, сразу предупреждаю: в нашу обитель я тебя тоже не поведу. У меня есть небольшая усадьба в городе, там и остановишься.
Ся Цинцю неприхотливо кивнул. Экипаж привез их к уютному дому с двумя двориками. Выбрав светлую комнату, Ся Цинцю взмахом рукава навел безупречную чистоту, а следом сотворил иллюзию, воссоздав обстановку своего покоя из горного храма.
— У тебя найдутся кисть и тушь? — спросил он Чуюня.
— Найдутся, — удивленно отозвался тот. «Неужто демоны владеют изящным слогом и искусством каллиграфии?»
Когда Чуюнь принес четыре драгоценности кабинета, Ся Цинцю взялся не за стихи. Едва кисть коснулась бумаги, из-под нее стал вырисовываться образ невероятно красивого мужчины. Тот небрежно восседал в кресле, однако за этой развязной позой угадывалось неизреченное величие древнего владыки.
Ся Цинцю изобразил не кого иного, как Юэ Си.
Приняв обязанности мяочжу, надлежало выполнять долг сполна. Хоть он и спустился в людской дол ради сбора материала и съемок, забывать о пребывающем в горах Божестве не следовало. Священное изваяние Юэ Си было слишком тяжело для перевозки, а посему Ся Цинцю решил написать лик Владыки, дабы иметь рукотворный алтарь для поклонения.
Чуюнь взглянул на рисунок и замер. Каждая черта дышала жизнью.
— Кто... кто это? — с запинкой спросил даос.
— Разумеется, мое Божество, — как ни в чем не бывало откликнулся Ся Цинцю.
Даос отшатнулся так резко, что едва не пересчитал затылком доски пола. На лице его застыл священный ужас:
— Ты... ты дерзнул сотворить образ своего Покровителя вот так?! На скорую руку?!
Разве не надлежало сперва принести в жертву трех животных, совершить омовение, воскурить благовония и выдержать строгий пост?! Неужели этот лис не ведает, что в образе, выведенном рукой истинного служителя, пребывает крупица божественной воли самого Покровителя? Как можно относиться к этому столь беспечно?!
— Не тревожься, я спрашивал его разрешения, — беззаботно отмахнулся Ся Цинцю. Будучи человеком иного мира, он не питал перед ритуалами суеверного трепета.
Смахнув легким дыханием духовной силы остатки влаги с бумаги, Ся Цинцю удовлетворенно оглядел работу. Несколько лет он не брал в руки кисть, но мастерство не угасло.
Повесив свиток на стену, Ся Цинцю повернулся к Чуюню:
— Собирайся. Сегодня вечером мы выходим.
— Куда еще? — Чуюнь все еще пребывал в шоке от святотатственной легкости, с которой был создан божественный лик.
— Поглядим, чем промышляют ремесленники этого города, какие истории волнуют умы местной публики, да и заодно присмотрим пару-тройку актеров для нашего дела.
Чуюнь попытался отвести взгляд от настенного свитка:
— И с чего же мы начнем?
Ся Цинцю на мгновение задумался и произнес название места, куда нога благочестивого даоса Чуюня никогда прежде не ступала:
— Наша первая остановка — развлекательный квартал Гоулань Васы.