Злобные призраки с улицы Чжуанъюань последние несколько десятилетий оставались главными персонажами городских легенд Хуаяна. Ими пугали непослушных детей, вынуждая тех мгновенно затихать по ночам.
Многие из присутствовавших здесь сказителей, когда сами были малышами, не раз слышали от старших строгие внушения: «Будешь плакать — придет неупокоенный дух и сожрет тебя живьем!»
Случись им встретить кого-то вроде Тан Гоу — бледного, источающего загробный холод — в обычной обстановке, они, даже несмотря на заверения Ся Цинцю, испытывали бы страх и настороженность.
Однако едва Ся Цинцю объявил, что отныне сказители будут создавать собственные произведения прямо в Хуаяне, да еще и в союзе с призраками, воплощая истории через морочные иллюзии, взгляды людей изменились. На неупокоенных духов теперь смотрели с пылким, почти молитвенным восторгом.
Ловя на себе эти горящие взоры, даже Тан Гоу, пробывший призраком не один десяток лет, невольно отступил на шаг. За долгое время своего загробного существования он часто пересекался с живыми, но те либо визжали и спасались бегством, либо просто падали без чувств... С подобной пылкой теплотой к нему не обращался еще никто.
Впрочем, в этой массе взглядов все же скользили редкие искорки страха, враждебности и отвращения, вонзавшиеся в душу Тан Гоу, будто острые шипы.
Тан Гоу опустил голову; в нем зародилось смутное желание отступить. Повернувшись к юноше, он тихо спросил:
— Небесный наставник Ся, так в этом и заключается наша работа?
«Нельзя ли подобрать что-то другое? — мысленно взмолился дух. — Я мог бы, как Сюй Сян, просто охранять ворота...»
Ся Цинцю мгновенно уловил его сомнения. В душе юноши забили тревожные колокола: он прекрасно понимал, чем вызваны метания призрака, но позволить тому дать задний ход никак не мог.
Когда Ся Цинцю попросил прислать кого-то на новую роль, госпожа Му посоветовала именно Тан Гоу — как сильного и разумного духа, который за годы пребывания в пучине негативных эмоций сумел сохранить человечность. По характеру он почти не отличался от живых.
Получив пристанище у священного алтаря, Тан Гоу восстановился быстрее остальных. Когда охранник Сюй Сян интересовался у Ся Цинцю, когда же найдут применение их силам, он спрашивал в первую очередь за Тан Гоу и его соратников.
Стоило Ся Цинцю кличнуть добровольцев для нового дела, как Тан Гоу первым вызвался добровольцем. Учитывая его незаурядные способности к технике иллюзий, юноша утвердил его без колебаний.
Вот только Тан Гоу и помыслить не мог, что подготовленное занятие окажется совместным трудом со сказителями!
Они ведь живые люди, а он — лишь злобный призрак... Не выйдет ли из этого беды?
Заметив смущение Тан Гоу, Ся Цинцю успокаивающе улыбнулся. Не отвечая прямо, он поднялся со своего места и обратился к собравшимся:
— Уважаемые сказители! И уроженцы Хуаяна, и гости, прибывшие из дальних краев — полагаю, все вы слышали о трагедии на улице Чжуанъюань?
Присутствующие дружно кивнули. Профессия сказителя кормит лишь того, кто непрерывно странствует. Покинув учителя, нельзя затворяться в четырех стенах. В Великой Дацянь сотни уездов и городов, и везде бытуют свои обычаи и запреты. Прибывая на новое место, сказитель обязан узнать местные традиции, табу и громкие происшествия: это бережет от оплошностей и дает богатый материал для историй.
Поэтому каждый из них, независимо от происхождения, в общих чертах знал историю кровавой расправы на улице Чжуанъюань.
— Неупокоенные духи с улицы Чжуанъюань — на самом деле несчастные жертвы. При жизни они были честными, трудолюбивыми людьми. Кабы не злодеянный градоначальник Хуаяна, они прожили бы свой век в мире и покое, ничем не отличаясь от любого из вас.
Ся Цинцю подвел Тан Гоу ближе. Тот смущенно замер, а его юное, бледное лицо выражало полную растерянность под десятками пристальных взглядов.
— Когда Тан Гоу сгинул, ему едва исполнилось двадцать лет. Будучи совсем юным, он уже сдал экзамены на звание ученого-сюцая. Еще пара лет — и он мог бы стать уездным заправилой или даже новым главными чжуанъюанем, принесшим славу своей улице! Но один злой помысел градоначальника Хуаяна и жестокий пожар уничтожили все.
Ся Цинцю обвел зал твердым взором:
— Да, они стали призраками. Но за все эти годы единственным живым человеком, которого они лишили жизни, был сам градоначальник! Так кто же из них в действительности человек, а кто — монстр: эти несчастные или чудовище в чиновничьем платье? Скажите мне... разве Тан Гоу и его сородичи совершили проступок?
Совершили ли они проступок?
Слова Ся Цинцю эхом отозвались в сердцах слушателей, лишая их покоя. Если судить по простым понятиям о добре и зле, о священной мести — призраки улицы Чжуанъюань были абсолютно правы. Окажись любой из присутствующих на их месте, он тоже никогда бы не простил палача.
Однако въевшиеся за долгие годы устои сковывали разум, заставляя невольно думать: живые и мертвые несопоставимы, а убивший человека дух прощению не подлежит.
Даже подкупаемые щедрыми наградами, многие до этой минуты смотрели на Тан Гоу как на дикого людоеда из горной чащи, с которым невозможно договориться.
Но глядя на юного, бледного юношу, сжимающегося от робости, они внезапно осознали простые истины: перед ними стоите точно такой же человек, какими были они сами — мирный и трудолюбивый.
— Они не виновны! — громко выкрикнул кто-то из толпы.
— Верно, мертвецы не виноваты!
— Они не тронули никого из невинных, а собака-градоначальник получил по заслугам!
— Я согласен работать с ними!
То ли из-за обещанного вознаграждения, то ли из безграничного доверия к Ся Цинцю, а быть может, и впрямь проникнувшись сочувствием к судьбе погибших, сказители единодушно выразили поддержку, поразившую Тан Гоу до глубины души.
Призрак смотрел на людей под эстрадой, и в его глазах, давно отучившихся проливать слезы, заблестела влажная дымка. Повернув голову к Ся Цинцю, он прошептал:
— Благодарю вас, Небесный наставник Ся... Я согласен.
* * *
Уладив неприязнь между людьми и призраками, Ся Цинцю сделал Тан Гоу представителем жителей улицы Чжуанъюань и официально утвердил его сотрудничество со сказителями.
В Хуаяне, не считая Чэнхуана Пэя, насчитывалось пятьдесят шесть сказителей. Призраков с улицы Чжуанъюань было больше тысячи, и несколько сотен из них изъявили желание заняться новым делом.
Ся Цинцю не стал ограничивать число участников. Пара распределялась вовсе не «один на один»: хотя неупокоенные духи и владели искусством иллюзий, их силы не шли ни в какое сравнение с возможностями самого Ся Цинцю. Не говоря о том, чтобы в одиночку тянуть целую постановку вроде «Белой лисы», им требовалось объединяться даже для небольших выступлений.
В итоге Ся Цинцю организовал процесс по принципу ярмарки ремесел. Сказители и призраки выступали взаимными заказчиками: духи демонстрировали свои чары, а рассказчики — навыки создания историй. За исключением нескольких человек, так и не сумевших перебороть страх перед мертвецами и покинувших зал, остальные быстро нашли себе подходящих партнеров.
Ся Цинцю, выступая признанным обеими сторонами посредником, провел ритуал и скрепил союз договором, подкрепленным магической силой.
Суть соглашения была проста: сказитель сочиняет и сказывает историю, а призраки создают иллюзорные картины, усиливая зрелищность. Выручка делилась поровну.
Причем поровну делились не только денежные подаяния слушателей, но и — что гораздо важнее — ментальные струи, порождаемые эмоциями публики. Вся собранная духовно-мыслительная сила разбивалась на четыре доли: одна отходила Ся Цинцю, одна сказителю, одна призракам, а последняя... возвращалась самим слушателям!
Только теперь сказители осознали, почему спектакль «Белая лиса» даровал людям небесную благодать... Оказывается, эмоции, вспыхивающие в сердцах зрителей во время представления, превращались в бесценную, созидательную силу!
Теперь им стало ясно, отчего могущественные ордена, вознесенные над бренным миром, уделяли столько внимания простым сочинителям и не гнушались идти на чудовищный обман, лишь бы держать их рты на замке.
В мире существовала столь невероятная мощь — сила человеческой мысли! Наряду с потрясением, сердца сказителей заполнилось глубочайшим почтением к Ся Цинцю, открывшему им глаза на правду.
«Небесный наставник Ся — воистину чистый, возвышенный и благородный небожитель!»
Заключив союз, сказители и призраки принялись готовиться к состязанию, запланированному через год. Впрочем, бросать ежедневную работу в книжных лавках никто не собирался: это был труд на благо Небесного наставника Ся, да и отличная возможность попрактиковаться.
Вскоре посетители книжных лавок с удивлением заметили, что сказители будто озверина объелись: с каждым днем они выступали все увлеченнее, мастерски плели сюжетные петли, вворачивали яркие присказки и доставляли публике небывалое удовольствие.
Самое главное — они постепенно начали отказываться от затасканных историй о бессмертных и богах. На смену им пришли свежие, оригинальные сказы. Зрители слушали их с замиранием сердца, а окрики «Браво!» и звонкие монеты посыпались в чаши щедрым дождем.
Даже залежавшиеся книжки-повести, которые раньше никто не покупал, стали расходиться со станочных лавок. А один из сказителей впервые на себе ощутил, что такое приток силы мысли.
Его тело обдало волной приятного, живительного тепла, будто он разом скинул десяток лет. Самому сказителю перевалило за сорок — для древних времен, где люди не отличались долголетием, возраст вполне почтенный, — но получив эту долю ментальной силы, он почувствовал себя так, словно вернулся в свои двадцать. Даже седина у корней волос принялась медленно темнеть!
Столь наглядный результат подстегнул остальных с удвоенной силой, да так, что они вознамерились немедленно вывести на сцену своих призрачных напарников.
Задержка выходила лишь потому, что неупокоенные духи не были профессиональными актерами. Им требовалось освоить правила сцены и научиться соотносить иллюзии с ходом повествования. Их чары не требовали безупречной детализации, как у Ся Цинцю — персонажей и декорации допускалось делать слегка размытыми и менять на ходу, но даже для этого требовалась сноровка.
Хотя в бою племя духовных лис не блистало, в чарах иллюзий они не знали равных.
Оставалось лишь одно препятствие: собственного нового материала у сказителей пока не густо было, а проверенные временем истории принадлежали орденам. Без официального разрешения они не смели переиначивать их под новый лад, а тем более пожинать с них силу мысли.
Когда один из наиболее смелых сказителей поведал об этом Ся Цинцю, юноша, словно заранее готовый к такому повороту, просто вручил ему пухлую рукопись.
Сказитель вместе со своим призрачным напарником забрали книгу домой. Прочтя ее, они пришли в такой неописуемый восторг, что провели без сна несколько ночей за подготовкой, а затем официально вышли на эстраду!
* * *
Ван Гуан считался одним из самых уважаемых и старых сказителей Хуаяна. Его вес в артели рассказчиков вполне сопоставлялся с авторитетом главы труппы Куна в театральной среде.
Еще в юности он отправился странствовать по свету. Десять лет Ван Гуан кочевал между великими обителями, пока не выторговал с десяток гвоздевых историй. И хотя сюжеты их сводились к однотипному восхвалению основателей орденов, из уст Ван Гуана они всегда звучали живо и увлекательно. Их слушали снова и снова, каждый раз находя нечто новое.
Многие сказители Хуаяна проходили у него выучку и при встрече почтительно величали его «наставником Ваном». Но несмотря на высокую репутацию и отточенное мастерство, в последние годы Ван Гуан все чаще ощущал бессилие и растерянность.
Подобно Кун Чэньлоу, старик на собственной шкуре познал ужас «однообразия». Без новых историй, запертый в клетке изживших себя канонов, он ощущал, как его мастерство угасает.
Семья Ван Гуана занималась этим ремеслом из поколения в поколение. Его учитель, дед и прадед были сказителями, и все они в свое время сталкивались с этой бедой. Их решением было лишь одно — кочевать!
Срываться с места, бродить по дорогам, подобно перекати-полю, и уходить из города прежде, чем слушателям окончательно наскучат старые сказы — таково было их выживание.
Ван Гуан устал от скитаний, а потому осел в Хуаяне, предпочтя бедную, но спокойную жизнь.
Однако в глубине души он понимал: если не сломать проклятый круг однообразия, настанет день, когда жители Хуаяна перестанут ходить на его выступления. И тогда ему придется либо вновь отправиться бродяжничать, либо умереть с голоду.
Он думал, что обречен крутиться в этом колесе до конца дней. Но появление Ся Цинцю принесло старику надежду.
Сказание «Белая лиса» пролилось на его душу солнечным светом, рассеявшим многолетнюю тьму. Старый рассказчик впервые осознал: оказывается, истории можно слагать совершенно иначе!
Оказывается, с подмостков можно вещать не только о правителях, полководцах и бессмертных божествах! Обыденная жизнь горожан, любовь и ненависть между человеком и демоном — все это могло стать основой для захватывающего сказа.
Если открытие площади Цинцю и верная пайка дали старику уверенность в завтрашнем дне, то истина, открытая Небесным наставником Ся, и удивительный способ совместной игры с призраками потрясли его до глубины души.
Именно Ван Гуан был тем сказителем, что рискнул попросить у Ся Цинцю новый сценарий. Он не принадлежал к числу закоснелых упрямцев, цепляющихся за былую славу — упрямцы в их ремесле долго не живут.
И Ся Цинцю не обманул его надежд! Данный им текст настолько ошеломил старика, что Ван Гуан готов был заложить всю свою пятидесятилетнюю репутацию: эта история, может, и не изобиловала изысканными словесами, но бьет по мозгам слушателей с невероятной силой!
* * *
Ван Гуан потратил больше полумесяца на подготовку. Вместе со своими призрачными партнерами он выложился без остатка, пока они не довели новую постановку до идеала.
Отдохнув ночь перед премьерой, старик с самого утра направился в книжную лавку. Впрочем, на этот раз он пришел не один: его сопровождали четверо бледных молодых людей в черных одеждах, держащих в руках черные зонты.
За полвека работы Ван Гуан сплотил вокруг себя верную публику. С тех пор как он перебрался на площадь Цинцю, зрителей у него только прибавилось. Многие приволакивались задолго до начала и, едва завидя старика, принимались наперебой приветствовать его:
— Наставник Ван прибыл!
— Наставник Ван, как ваше здоровье?
— Наставник Ван, о чем поведаете сегодня?
Ван Гуану перевалило за пятьдесят — по меркам древности возраст почтенный, глубоко уважаемый.
На приветствия публики Ван Гуан отвечать успевал лишь добродушными уклонами да улыбками. Эти постоянные зрители были для него не просто публикой или кормильцами, но добрыми друзьями, отмахиваться от которых он не желал.
Однако сегодняшний день отличался от прочих. Раньше Ван Гуан всегда выступал один, а тут вывел с собой сразу четверых молодых людей. Их траурный вид — черные одеяния, черные зонты и мертвенно-бледные лица — невольно привлекал внимание. Вскоре кто-то из толпы спросил:
— Наставник Ван, что это за молодежь с вами? Неужто новых учеников набрали?
Ван Гуан давно не брал подмастерьев, а прежние давно разбрелись по свету. Появление сразу четверых помощников выглядело настоящим чудом.
Залы сразу притихли, взгляды скрестились на юношах и девушках. А ведь это были неупокоенные духи, впервые выходившие к людям в качестве «партнеров сказителя». От такого внимания им стало не по себе.
Несмотря на всю свою силу и магические чары, оказаться в окружении толпы живых людей было для них нешуточным испытанием. Возглавлявшая духов девушек-призрак по имени Ли Лань не знала, куда девать глаза, и с мольбой уставилась на Ван Гуана.
Старик прекрасно понимал их робость — сам Тан Гоу в первый день дрожал не меньше. Улыбнувшись, Ван Гуан выступил вперед и обратился к публике:
— Куда мне, старику, брать таких умельцев в ученики! Сии юные господа — не подмастерья мои, а равные партнеры. Нам досталась в руки совершенно невероятная история, да столь грандиозная, что в одиночку мне ее ни за что не осилить.
Ван Гуан обвел зал теплым взором:
— Не смотрите, что они молоды — каждый из них обладает великим талантом. Без их помощи я не смог бы поведать вам эту сказку. Они впервые выходят к публике, так что если случится оплошность — не судите строго, сбоку считайте, будто это я, старый, оговорился.
«Неужто они и впрямь так хороши?»
Слушатели с любопытством разглядывали четверку. Две девушки и двоих юношей смотрелись совсем юными, и в душах людей проснулся невольный интерес.
Ли Лань и ее товарищи почувствовали, как к горлу подступает теплая волна. Они понимали: старик прикрывает их собственным именем. Духи поспешили отвесить поклоны зрителям, хотя их смущенный вид вызывал у публики сомнения — как эти стеснительные ребята, боящиеся слово молвить, будут сказывать истории?
Движимые этим любопытством, зрители дождались, пока Ван Гуан поднялся на подмостки. Призраки проследовали за ним и, оказавшись под крышей, сложили свои черные зонты.
На территории площади Цинцю они ничем не отличались от живых. Лишь под палящими лучами солнца их силуэты слегка утрачивали плотность, но то была малая цена.
Ся Цинцю мог бы сам объявить об их природе — под его покровительством горожане наверняка приняли бы мертвецов. Но призраки сами воспротивились этому. Им было достаточно и того, что они имели.
Разница между живыми и мертвыми глубока, и не каждый способен ее перешагнуть — как те несколько сказителей, что предпочли уйти. Призраки не хотели стать обузой для Небесного наставника.
Ся Цинцю не стал переубеждать их. Предрассудки в человеческих сердцах подобны гигантским горам, сдвинуть которые непросто.
Но кто сказал, что гору нельзя сдвинуть? Ся Цинцю лишь слабо улыбнулся. Если с помощью «Белой лисы» он сумел сдвинуть гору предрассудков между людьми и демонами, то со временем сдвинет и преграду между живыми и мертвыми!
Настанет день, когда эти духи смогут гордо шагать по улицам, не боясь чужих взглядов!
* * *
Ли Лань и ее спутники скрыли свою суть, выступая как простые помощники Ван Гуана. Жители Хуаяна впервые видели, чтобы сказитель выступал в сопровождении целой группы.
Впрочем, никто не протестовал: Ван Гуан пользовался непререкаемым авторитетом, да и публике было безумно любопытно.
Однако старик не спешил начинать. Сперва он представил Ли Лань и остальных, умолчав об их призрачной природе и назвав их «практикующими заклинателями».
Заклинатели!
Зал ахнул от неожиданности. В Мире Тяньюань совершенствование почиталось за высшую цель — и вельможи, и последняя шваль мечтали стать бессмертными. Даже принц Су Аньрань гордился своим статусом истинного ученика Учения Высшего Предела куда больше, чем королевской кровью!
До прихода Ся Цинцю единственными практикующими, с которыми контактировали жители Хуаяна, были даосы из обители Сюаньцин. И Даос Чуюнь, и старый настоятель Шоу Юань казались горожанам недосягаемыми полубогами.
И вдруг Ван Гуан объявляет, что его юные помощники — тоже заклинатели?!
Публика любила истории, но здравый смысл твердил: не бывает так, чтобы постигшие даосские таинства люди бросили путь бессмертия и отправились на подмостки забавлять народ!
Видя их недоверие, Ван Гуан лишь глухо усмехнулся. Ударив деревянной колотушкой по столу, он провозгласил:
— Юные друзья, прошу, помогите мне сотворить сцену!
Ли Лань и остальные синхронно кивнули. Вскинув черные зонты, они превратили их в четыре струи света, которые сплелись в стремительный сияющий вихрь. Из его нутра выплеснулись переливы всех цветов радуги.
Это сказочное зрелище лишило зрителей дара речи... Перед ними и впрямь были настоящие заклинатели!
Сияющие вспышки затрепетали и соткались за спиной Ван Гуана в полупрозрачный, белоснежный занавес из тумана. Он парил в воздухе, словно серебряный экран в театральной зале, мерцая и завлекая взор.
А затем на туманном полотне появилось нечто знакомое: на него выскочила резвая, пушистая лисичка. Она забавно прыгала, пока на искусственном небосводе не воссиял диск полной луны. Лисичка устремилась к нему во весь опор.
Бег ее казался нескончаемым. Словно преодолевая тысячи ли, лиса на глазах росла, становилась статнее, величественнее, а за ее спиной один за другим распускались пышные хвосты. Когда их число достигло девяти, девятка небесных лис выскочила на край крутого утеса.
За обрывом чернела бездонная пропасть, а над ней сияла чистая луна, рядом с которой цвело серебристое дерево османтуса. Взметнувшись в последнем прыжке, девятихвостая лиса подхватила зубами нефритово-светящуюся ветвь османтуса и опустилась прямо на лунный диск.
Картина застыла, превратившись в яркий значок: круглый лик луны, внутри которого уютно свернулась девятихвостая лиса с ветвью османтуса в зубах.
А под ней проступила строчка, прекрасно знакомая каждому присутствующему:
[Культурно-развлекательная компания Цинцю]
Это была новая эмблема, придуманная Ся Цинцю. Лиса символизировала его самого, луна — Владыку Луны, а ветвь османтуса — Юэ Си. Ся Цинцю долго выпытывал у того значение этого знака, пока Юэ Си странным выражением лица не раскрыл ему суть.
Хотя связь между османтусом и луной казалась юноше банальной, он помнил, что полученное от Юэ Си артефакт тоже выглядело как ветвь османтуса. Разбираться глубоко Ся Цинцю не стал — кто знает, вдруг в этом мире османтус считался символом Бога Зимы...
Завидев логотип, зрители снова ахнули. Неужто и к этому приложил руку сам Небесный наставник Ся?
Впрочем, чему удивляться — лавка ведь принадлежала ему! Только бессмертный мог заставить заклинателей прислуживать на подмостках!
«Да не бессмертный я еще!» — мысленно вздохнул бы Ся Цинцю, будь он здесь.
Едва эмблема растаяла, Ван Гуан заговорил. Но вместо традиционных запевов о древних основателях великих орденов, он выплеснул на слушателей совершенно новую историю!
Действие разворачивалось не в Мире Тяньюань, а в ином измерении — Мире Цянькунь. В том мире тоже царили заклинатели и искатели бессмертия, но там не существовало единых Небесных законов. Великие кланы и ордена жили по закону джунглей, где сильный пожирал слабого в непрерывной грызне за земные сокровища и небесные дары.
Вслед за словами Ван Гуана туманный экран оживал: зрители видовали заклинателей, рассекающих небеса на мечах, могучих владык, призывающих молнии на головы чудовищ, и эпические битвы праведников с демонами, от которых содрогалась земля. Пусть картины выглядели слегка подернутыми дымкой, они оказывали потрясающее, глубокое впечатление!
Это была иллюзия, сотворенная Ли Лань и ее сородичами. Пусть она уступала в реалистичности чарам Ся Цинцю и не погружала зрителя с головой, но смотрелась не хуже кинематографического зачина или дорогого игрового ролика!
За сюжетную часть, разумеется, отвечал Ся Цинцю. Понимая, что Ван Гуан и Ли Лань выступают первопроходцами, он давал им личные уроки.
Призраки сами лепили образы, но концепцию им задал Ся Цинцю. Прочтя в прошлой жизни миллионы знаков сянься-новелл, он выдавал идеи нагора с легкостью шутника.
Для Ся Цинцю это казалось обыденностью, но для местных жителей обернулось настоящим культурным шоком! Даже Ли Лань со стариком Ван Гуаном, репетировавшие сцену не один раз, смотрели на экран с замиранием сердца.
Ван Гуан работал голосом и чтецом, а Ли Лань с призраками давали картинку. Их союз породил нечто невероятное, мгновенно приковавшее к себе внимание зала.
Пока Ван Гуан вел свое повествование, вымышленный мир обретал плоть и кровь.
В том мире ордена бессмертных не защищали простых смертных. Они восседали на вершине мира, подобно богам, и высасывали соки из смертных родов, забирая к себе лишь талантливую молодежь. Межведомственные интриги не утихали ни на миг, и война между добром и злом могла вспыхнуть в любую секунду.
За несколько коротких смен картин зрителям открылся жесткий мир, где совершенствование было единственным смыслом существования. Каждый ребенок, достигший двенадцати лет и обладающий талантом, мог быть отобран на ежегодном Великом Смотре, чтобы навсегда покинуть мир смертных.
Наблюдая за тем, как экранные ребятишки с трепетом поднимаются на борт исполинских летающих тыкв-горлянок, огромных мечей и небесных ладей, зрители в зале изнывали от зависти, жалея, что на месте этих детей не оказались они сами.
В этой истории таланты оценивались не по выносливости, чистой душе или удаче, а по простому и жестокому критерию: наличию Духовного корня!
Имей ты хоть нищенское происхождение, с Духовным корнем ты мог стать бессмертным. А без него даже принцы и князья были обречены на тлен.
Но и корни различались! По законам Пяти Элементов, чем меньше стихий сокрыто в корне, тем выше талант. Обладатель единичного, чистейшего корня становился сокровищем любого ордена — его путь к бессмертию был выстлан шелками. А обладатели грязно-смешанных корней становились лишь слугами, безнадежно бьющимися о барьеры ступеней, пока не умирали от старости.
Главного героя истории зовали Линь Фэн. Он был сыном правителя далекого пограничного города. Мать юноши умерла рано, но благодаря наличию редчайшего Одиночного Корня Золота отец души в нем не чаял. В двенадцать лет Линь Фэн должен был отправиться в великий орден и стать его ключевым учеником!
Экран немедленно продемонстрировал роскошную жизнь молодого господина.
Как сын правителя, Линь Фэн купался в роскоши: носил шелка, ел деликатесы. Благодаря ярким картинкам быт героя выглядел нагляднее, чем в любых сказаниях. Естественно, детали этого быта призраки изобрести не могли — Ся Цинцю щедро почерпнул их из докуметок о роскошной жизни и кулинарных шоу своего прежнего мира.
Более того, поскольку семья Линь Фэна была родом заклинателей, Ся Цинцю добавил в их жизнь элементы современного комфорта! Вместо свечей помещения освещались кристаллом, загоравшимся от нажатия рычага; для умывания не требовалось таскать воду — достаточно было повернуть задвижку магического устройства, и из нее лилась горячая или холодная вода.
Даже для чтения Линь Фэн не использовал бумажные свитки — он держал в руках пластину из прозрачного хрусталя, вмещавшую в себя целые библиотеки.
Зрители ахали от изумления: «Неужели так живут бессмертные?!»
Впрочем, это была не жизнь бессмертных, а обычный быт Ся Цинцю до перерождения. Но для жителей Хуаяна подобное выглядело воистину райским существованием.
Эти мелочи, казалось бы, незаметные, придавали миру удивительную достоверность. Слушатели окончательно погрузились в историю, и их эмоции начали превращаться в невидимые струи ментальной силы!
Можно было поздравить Ван Гуана: его эксперимент окончательно вывел книжную лавку на рельсы сбора духовной энергии.
Сюжет развивался, и с помощью голоса Ван Гуана и волшебных картин зрители ближе познакомились с Линь Фэном. Он рос избалованным, но не жестоким, вспыльчивым, но не злым. Его гордыня проистекала из осознания собственного таланта и попытки защититься от мира после смерти матери. Такой герой вовсе не вызывал отторжения.
Многие старики в зале, имевшие собственных внуков, смотрели на Линь Фэна с невольной симпатией.
Они ждали, что история поведает о том, как юный Линь Фэн поступит в орден и шаг за шагом взойдет на вершину мира. Это уже было куда интереснее занудных притч о безупречных святых.
Глядя на горящие глаза слушателей, Ван Гуан про себя печально вздохнул. «Если бы все было так просто... Но разве мог Небесный наставник написать банальную сказку?»
Старик ускорил темп, и в сюжете произошел резкий поворот!
Отец Линь Фэна вернулся с охоты и объявил, что берет в дом вторую жену. Вместе с ней в усадьбу прибыл мальчик, лишь ненадолго младше Линь Фэна — его сводный брат!
Узнав об этом, Линь Фэн едва не сошел с ума. Он взвился, как ужаленный, и употребил все влияние, лишь бы выставить чужаков за ворота.
Это его дом! Он не потерпит здесь посторонних!
Линь Фэн верил в успех — ведь отец так любил его! Прежде любое желание сына исполнялось мгновенно. Но на этот раз он потерпел крах.
Отец не просто отказал — он обвинил Линь Фэна в дерзости и непочтительности, после чего приказал страже бросить его в подземелье на три дня, запретив давать воду и хлеб!
А мачеха с сыном вошли в дом, став его новыми хозяевами. Слуги, еще вчера лебезившие перед Линь Фэном, переметнулись к новому молодому господину. Вокруг главного героя образовалась звенящая пустота.
Экран тускнел, заливая подземелье мрачными тонами, передавая состояние героя. Слушатели сжимали кулаки от жалости.
Линь Фэн не мог поверить в происходящее: неужели отец предался предательству? Юноша пал духом, будто гордый львенок, лишившийся гривы. Зрители искренне сопереживали его беде.
Однако серые краски на экране вновь начали разбавляться яркими сполохами. Линь Фэн упорно тренировался в темнице, его духовная сила крепла. Если этот дом больше не принадлежит ему, он уйдет в орден и пробьет себе дорогу сам!
Все шло к развязке, но едва слушатели вздохнули с облегчением, Ван Гуан нанес новый, сокрушительный удар!
Едва отец Линь Фэна уехал на очередную охоту, мачеха со своими слугами ворвалась в темницу. Вместе с ней пришел жуткий заклинатель, практикующий темные искусства, а рядом на носилках лежал его сводный брат.
Сцена дышала загробным холодом. Лицо мачехи в пляшущих отблесках факелов исказилось злобной гримасой, заставив сжаться от страха и Линь Фэна, и всю публику в зале.
Линь Фэн кричал, спрашивая, как она смеет творить такое в отсутствие отца.
Но мачеха лишь рассмеялась: «Ты и впрямь думаешь, что твой отец уехал случайно?»
Не успел Линь Фэн напомнить о своем статусе будущего ученика великого ордена, как злодейка раскрыла карты. Оказывается, сегодня они намерены... вырезать его Одиночный Золотой Корень и пересадить его брату!
И отец знал об этом! Родной брат мачехи был старейшиной ступеней Золотого Ядра в том самом ордене. И отец Линь Фэна, предпочтя знатный род и собственную выгоду гордому сыну от умершей жены, легко пошел на предательство.
У сводного брата не было таланта — его корень состоял из четырех грязно-смешанных стихий. Но у него был влиятельный дядя!
Под терзающие душу крики мальчика его чистейший Духовный корень был жестоко извлечен, а взамен в тело вшили мусорный четырехстихийный корень. Линь Фэна бросили в темной камере, словно изорванную куклу. Мачеха не стала убивать его: до двенадцатилетия ее сына им каждый месяц требовалась свежая кровь Линь Фэна, чтобы пересаженный корень прижился в новом теле!
Зрители смотрели на окровавленного, сломленного Линь Фэна с ужасом и болью. Никто из них и помыслить не мог, что в мире бессмертных возможна такая искушенная жестокость!
Это вам не истории о непобедимых основателях, с легкостью крушащих врагов! К такому сюжету они оказались совершенно не готовы!
Но если бы кто-то мог видеть потоки мысли, он бы заметил, как над головами зрителей закипел настоящий океан ментальной энергии!
Что будет с Линь Фэном? Вернет ли он свой корень? Получат ли по заслугам его отец-изверг и мачеха-гадюка? Эти вопросы намертво въелись в сердца людей.
Дальнейшая судьба Линь Фэна напоминала беспросветную муку. Издевательства слуг, унижения, ежемесячные кровопускания... А окончательный удар нанес вернувшийся отец: его ледяной, равнодушный взгляд окончательно растоптал остатки души мальчика.
Линь Фэн сдался. Он потерял всякую надежду. С новым, бракованным корнем его продвижение встало намертво.
Он лишился всего. Ему оставалось лишь умереть... Но даже не имея сил отомстить обидчикам, он решил лишить брата своей крови! Без нее пересаженный корень увянет — и то будет его последней местью!
Улучив момент, Линь Фэн выскользнул из-под надзора и забрался на самую высокую кручу за усадьбой. На глазах подоспевших слуг он шагнул в пустоту, бросившись в бездонную пропасть!
На этих словах Ван Гуан резко умолк — будто на всем скаку осадил коня. Зал одарил его взглядами, полными ярости за такую паузу!
Но старик лишь предвкушающе улыбнулся. Он понял: спектакль удался! Ударив колотушкой по столу, он выкрикнул финал:
— Но едва Линь Фэн устремился к камням, как тело его озарилось золотым светом! Из воздуха соткался прозрачный силуэт прекрасного юноши. Взирая на падающего мальчика, призрак вальяжно произнес: «Так вот каков мой потомок? Похоже, с каждым поколением вы все больше мельчаете... Ну да ладно, спасу тебя ради предков!»
Ван Гуан снова грохнул колотушкой:
— Кем был сей загадочный незнакомец? Как Линь Фэн вернет свой Духовный корень? О том вы узнаете в следующей главе!
Хлопок деревяшки потонул в оглушительном реве захваченного за живое зала!