Замыслы господина Циня не составило бы труда разгадать даже ребёнку.
В этом мире к актерам бродячих трупп еще не относились с тем подчеркнутым презрением, что появилось в позднейшие времена, однако в глазах знати и чиновников они всё равно оставались бесправной челядью, которую можно угнетать без оглядки на закон.
Едва господин Цинь утвердился в мысли, что глава труппы Кун лишился покровительства «небожителя», фавор Кун Бися — её образ «Сяо Цуи» — мгновенно превратился из надежной защиты в лакомый кусок, приманивающий голодного волка.
Покинув гоулань, Ван Пин первым делом отрядил верных людей к дому главы труппы, дабы взять артистов под временную охрану. Вслед за этим он отправил слугу к самому господину Циню с прямым заявлением: семейство Ван берет труппу Кун под свою опеку.
Отец Ван Пина числился богатейшим человеком Хуаяна, за что в народе его прозвали «Хуаянским Ваном» или «Ваном Пол-города». Рисовые и мучные лавки, бакалея, чайные плантации, извозчичьи артели, ломбарды, каменоломни, лесопилки и даже залоговые конторы — едва ли не половина городских ремесел и торговли принадлежала его роду. Окрестные крестьяне и ремесленники на десятки ли вокруг полностью зависели от его заведений.
Господин Цинь, безусловно, утопал в роскоши, но в сравнении со старым Ваном выглядел мелким торговцем.
Будучи единственным сыном, Ван Пин с малых лет купался в родительской любви. Он не вырос избалованным повесой; его единственный грех заключался в чрезмерном увлечении поисками даосских чудес и Бессмертных. Отец души в нем не чаял и постепенно привлекал к семейным делам, отчего статус молодого хозяина в Хуаяне оставался весьма высоким.
В любое другое время господин Цинь, получив подобное извещение, предпочел бы сохранить дружбу с наследником купеческой империи. Но сейчас обстоятельства сложились иначе.
Накануне Ся Цинцю устроил в городе настоящую чистку: от уездного начальства до мелких уличных заправил — вся подпольная иерархия Хуаяна оказалась разгромлена. Власти образовали вакуум, но доходы и землевладения никуда не исчезли, превратившись в лакомый пирог, от которого каждый мечтатель жаждал отхватить кусок.
Несколько арестованных мерзавцев, сломавшись на допросах, уже успели дать показания, частично задевавшие деловые связи господина Циня. Если судьи берутся за расследование всерьез, ему не избежать тяжелейшего удара по состоянию, пусть даже до виселицы дело и не дойдет.
Для господина Циня наступил решающий час: либо он сорвет куш и приумножит могущество, либо потеряет всё. А ключевой фигурой в этой игре становился государев инспектор, чей приезд ожидали со дня на день.
По слухам, Высокопревосходительный инспектор питал нежную страсть к театральным пьесам и юным красавицам. А уж если красавица сама выходила на сцену — его восторгам и вовсе не было предела.
Судя по собственным низменным помыслам о людских слабостях, господин Цинь возымел твердое убеждение: дабы сгладить грехи и умилостивить высокого гостя, без чар «Сяо Цуи» никак не обойтись.
Послание Ван Пина он счел лишь мальчишеской дерзостью и выставил слугу за порог, не стесняясь в выражениях. Более того, передал наказ: пока глава труппы Кун не уступит его воле, его артистам не видать подмостков в Хуаяне как собственных ушей.
Весь развлекательный квартал Гоулань Васы находился под его рукой. И пусть семейство Ван всемогуще — если хватит духу, пусть попробуют построить собственные ваши!
* * *
— Выходит, дело обстоит именно так? — выслушав рассказ Ван Пина, Ся Цинцю тихо вздохнул.
Даже сменив мир, приходится сталкиваться с той же въедливой, бесстыдной гнилью.
— Всё именно так, Небесный наставник, — с заметным смущением произнес Ван Пин. — Цинь Безнравственный высказался предельно ясно. Хотя я и занимаю определенное положение в доме, я не могу заставить отца развязать против него открытую войну. Избавить главу труппы Кун от беды теперь под силу только вам, господин Ся.
Настоящим именем купца было Цинь Удэ — «Пять добродетелей», — однако из-за множества сотворенных мерзостей горожане давно прозвали его Цинем Безнравственным.
С момента отбытия с Южной горы Туманного Сокрытия Ван Пин вел себя предельно благоразумно. Он прилежно постигал азы торговли под началом отца и управляющих, а единственной его отдушиной оставались походы на «Белую лису».
Впрочем, в нынешнем Хуаяне просмотр «Белой лисы» едва ли кто-то назвал бы праздным препровождением времени. Это право считалось редчайшей привилегией, о которой прочие могли лишь молить.
Особенно после того, как Ван Пин выкупил билеты для родителей, позволив им прикоснуться к «священному знамению». Старики избавились от застарелых недугов и прониклись к сыну ещё большей благодарностью и уважением за его заботу.
А решение отправить на представление больше половины домашней челяди, сперва казавшееся блажью, оборачивалось тонким расчетом. Слуги, первыми вкусившие благодать Небожителя, испытывали искреннюю признательность не только к господину Ся, но и к своему молодому хозяину.
Этим единым поступком он без труда расположил к себе сердца обитателей внутренних покоев. И пусть слуги и служанки занимали низкое положение, все они принадлежали к родам, веками служившим семье Ван. Их отцы, мужья и братья держали в руках управление торговыми лавками и заведениями по всему городу.
Непреднамеренный шаг Ван Пина сплотил вокруг него ключевых людей. И если прежде его именовали лишь «молодым барчуком», то теперь в нем видели полноправного молодого хозяина всей семейной империи.
Увы, собственного капитала для войны с Цинем Безнравственным у него пока не водилось. Тот уступал роду Ван в совокупном богатстве, но сам Ван Пин оставался лишь наследником, а не единоличным правителем клана.
Впрочем, отсутствие возможностей у купца вовсе не означало бессилия Ся Цинцю.
Юноша понимающе кивнул:
— Я услышал тебя. Через три дня, когда состоится очередной показ «Белой лисы», я позволю труппе Кун выйти на сцену.
Лицо Ван Пина просияло. Раз уж господин Ся берется за дело, Цинь Безнравственный не посмеет и пальцем задеть артистов.
Обыватели могли не ведать изнанки событий месячной давности, но Ван Пин и господин Цинь прекрасно знали: грандиозный разгром хуаянской нечисти начался с лёгкого движения руки этого юноши.
Ван Пин смотрел на Ся Цинцю с глубочайшим почтением. В его глазах Небесный наставник Ся, пусть и выглядел прекрасным юношей, возвышался подобно величавой горной вершине.
— К слову, я так и не поблагодарил тебя за помощь с первым показом «Белой лисы», — мягко произнес Ся Цинцю.
Он помнил, что именно Ван Пин выкупил все места на премьеру, приведя первых зрителей. И хотя полученные духовные мысли-впечатления стоили несоизмеримо больше потраченных серебряных монет, Ся Цинцю не привык забывать чужую доброту.
Слышать благодарность от своего кумира было до того непривычно, что Ван Пин смущенно улыбнулся:
— Ну что вы, господин Ся! Это такая мелочь... С таким уровнем «Белой лисы» она в любом случае покорила бы зрителей, даже без моего вмешательства.
Ся Цинцю протянул ему нефритовый флакон с пилюлями — точно такими же, какими он одарил главу труппы Кун. Накопленного запаса духовных сил юноше вполне хватало, отчего выковать пару снадобий для подарка не составляло труда.
Ван Пин попытался было отказаться из вежливости, но, выслушав пояснения о чудесных свойствах лекарства, благодарно принял флакон. Сам он уже владел Заклинанием Возвращения Весны, а вот его престарелым родителям подобная благодать была жизненно необходима.
Немного помолчав, Ван Пин все же решился продолжить:
— Господин Ся... Под вашей защитой Цинь Безнравственный, конечно, не дерзнет действовать открыто. Однако тайных козней не избежать. Он станет исподтишка перекрывать труппе Кун воздух — например, не станет сдавать им гоулани в аренду, обрекая на голод. А ведь почти все ваши и гоулани Хуаяна находятся под его прямым или косвенным контролем. В будущем актерам придется очень несладко.
Ся Цинцю слегка нахмурился:
— В твоих словах есть зерно истины. К тому же ситуация выходит довольно нелепая: моя «Белая лиса» ведь тоже идет в его гоуланях.
Развлекательные кварталы Гоулань Васы делились на две части: «ваши» представляли собой открытые городские ярмарки и площади с балаганами, а «гоулань» — крытые деревянные театры и арены, где выступали сказители и актеры. Сами постройки легко разбирались и переносились, но земля под ними имела законного владельца, и почти вся она числилась за господином Цинем.
Если тот вознамерится и дальше чинить козни, действенных рычагов прямого давления у Ся Цинцю оставалось немного. Повторить прежний разгром не дозволяли правила: по заверениям даоса Чу Юня, здешние Чэнхуаны — городские боги-покровители — вот-вот должны были вернуться на свои посты.
Слушая о проделках господина Циня, юноша испытывал лишь брезгливое отвращение. Сама мысль о том, что его произведение демонстрируется на подконтрольных этому подлецу площадках, отзывалась в душе тяжелым осадком.
Ван Пин улыбнулся и осторожно заметил:
— У моего семейства есть в городе одна усадьба, десятков в тридцать му площадью. Если господин Ся не возражает, я мог бы перестроить её в собственный театр, чтобы вы и труппа Кун выступали там без оглядки на чужую волю.
— Какая глупость! Перестань разбазаривать добро! — Ся Цинцю едва не прикрыл лицо рукой.
Он отлично знал, о какой именно усадьбе идет речь — это был один из самых роскошных дворцовых ансамблей Хуаяна. Его парки и пруды возводились по образцу знаменитых садов Юга, а площадь равнялась двум огромным ратным полям.
И находилось это великолепие не за пределами городских стен, а в самом сердце Хуаяна! В свое время, еще до разбивки садов, старый Ван выложил за эту землю ни много ни мало пятьдесят тысяч лянов серебра.
А знал о ней Ся Цинцю лишь потому, что именно этот дворец Ван Пин предлагал ему в качестве подарка при первой встрече!
Пустить столь великолепное имение под балаганы и театральные подмостки — надо же додуматься!
Ся Цинцю качнул головой:
— Оставь усадьбу себе. Я действительно помышляю об открытии собственного развлекательного квартала Гоулань Васы, но место выберу иное. Раз уж твое семейство ведет обширные дела и обладает связями в уезде, мне потребуется ваша помощь в выкупе земли у управы и последующем строительстве.
С этим словом Ся Цинцю извлек свиток и развернул его на столе. То была подробная карта Хуаяна, отпечатанная в обители Сюаньцин. На севере города виднелся странный незастроенный пустырь, очерченный юношей в жирный красный круг.
Участок выглядел внушительно — по самым скромным подсчетам, он занимал несколько сот му. На такой территории свободно разместились бы три современных торговых комплекса!
Однако стоит Ван Пину бросить взгляд на карту, как лицо его мгновенно побледнело.
— Господин Ся, ни в коем случае! Эту землю брать нельзя! — в ужасе воскликнул он. — Там же кишмя кишат призраки!
— Вот оно что... Теперь ясно, отчего на карте нет жилых построек, — спокойным тоном отозвался Ся Цинцю.
Выбирая обширный участок прямо в черте города, полностью лишенный каких-либо обозначений, он заранее готовился к худшему.
Если в самом центре густонаселенного города пустовал огромный клин земли, тому обязана была найтись веская причина. Но обычная чертовщина? Едва ли этим можно было испугать того, кто повелевал духовными силами.
Видя, что Небесный наставник не проявляет ни малейшего беспокойства, Ван Пин торопливо принялся объяснять:
— Это место называют Улицей Чжуанъюаня. Говорят, при прошлой династии там родился великий ученый, занявший первое место на императорских испытаниях. Позже его род обеднел, и квартал превратился в обычную трущобу для бедняков. Ни чиновники, ни богатые купцы там не селились, но простых людей набралось больше тысячи семей!
Для древнего мира, где население распределялось крайне неравномерно, триста му земли, вмещавшие тысячу семейств, считались невероятной, удушающей теснотой...
— Около века назад Хуаян охватила ужасная моровая язва, — продолжал Ван Пин сниженным тоном. — И первыми пострадали именно трущобы Улицы Чжуанъюаня. В страхе, что эпидемия перекинется на остальной город, тогдашний градоначальник Хуаяна приказал наглухо запереть квартал, обрекая почти десять тысяч душ на затворение. По законам Поднебесной о помощи при бедствиях он не имел права вводить заслоны так рано... Но стремясь уберечь свою службу и получить заветную выслугу лет при трехлетней оценке чиновников, он решил выжечь заразу в зародыше. Запертые люди оказались лишены еды и помощи, среди них вспыхнули болезни и безумие. Когда же из-за стен донеслись исполненные отчаяния крики и стоны, градоначальник решил, что обреченные идут на прорыв — и приказал метать факелы.
— Какой мерзавец... — лицо Ся Цинцю потемнело.
Это было не спасением города, а хладнокровным убийством тысячи подданных ради собственной карьеры.
— Градоначальник получил сполна, — мрачно проговорил Ван Пин. — Едва сняли заслоны, он понял, что содеянное им вопиет к Небесам, и приговор карателей не заставит себя ждать. В ужасе он укрылся в стенах Храма Золотого Тела... Обители Сюаньцин тогда еще не существовало в наших краях, и именно монахи Золотого Тела считались главными защитниками Хуаяна. На седьмой день неупокоенные духи вернулись. Целая армия мстительных призраков хлынула к обители, требуя жизни убийцы. Тридцать монахов пытались проводить обряды заупокойного канона, надеясь смирить их ярость, но гигантская волна ненависти сокрушила их — все они получили тяжелейшие духовные раны. Сам же градоначальник укрылся под главным священным колоколом, на котором были выбиты строки «Сутры о Шести Путях Перерождения». Духи не могли подступиться к нему, а ночь разгула нечисти подходила к концу... Казалось, злодей вот-вот избежит кары.
Ван Пин сделал паузу, переведя дыхание, и тихо закончил:
— И тогда запертые духи произнесли страшную клятву: * «Не вступим в круг перерождений, предадимся вечному тлению!»* Они обратили всю свою ненависть в призрачный пламень и заживо испепелили градоначальника прямо сквозь бронзу священного колокола! Очнувшийся настоятель Храма Золотого Тела понял, что не смог ни уберечь невинных, ни отвратить грех от чиновника. В глубоком раскаянии он сложил с себя обязанности хранителя Хуаяна и ушел с братией в горы — для затворнического покаяния. Лишь позже прибыл настоятель обители Сюаньцин, Шоу Юань. Он сумел заключить с несколькими тысячами неупокоенных духов уговор: призраки обязывались не вредить живым, а обитель гарантировала, что их покой никто не дерзнет нарушить. Всё это описано в городских хрониках Хуаяна, и даосы Сюаньцин подтверждают сию историю.
— Вот как... — Ся Цинцю задумчиво потер подбородок. — Выходит, получить эту землю будет непросто.
Он-то рассчитывал на незанятый клин, где не придется выкупать дворы и улаживать споры с собственниками... А оказался перед гнездом древних, закоренелых «застройщиков»-призраков.
— Именно так! Они невероятно свирепы. Господин Ся, прошу вас, возьмите лучше мою усадьбу! — снова попытался воззвать к разуму юноши Ван Пин.
— Нет. Я все же остановлю свой выбор на Улице Чжуанъюаня, — Ся Цинцю мягко улыбнулся, отчего у Ван Пина буквально отвисла челюсть. — А с несколькими тысячами неупокоенных духов я как-нибудь договорюсь.
— Что?.. Но... они же действительно страшны! — только и смог вымолвить ошеломленный купец.
Ся Цинцю ответил едва заметным смешком:
— Ты полагаешь, мне не под силу с ними сладить?
— Ни в коем разе! Господин Ся — истинный Небожитель, разве могут какие-то духи противостоять вашей воле! — торопливо возразил Ван Пин.
* «Вообще-то, далеко не факт, что я смогу одолеть их в бою...»* — мысленно усмехнулся Ся Цинцю, но раскрывать карты не стал. Вместо этого он перевел разговор в практическое русло:
— Подарок подарком, а дела требуют расчета. Сколько серебра потребуется на выкуп этого участка у уезда и постройку развлекательного центра?
Ван Пин прикинул в уме расходы и назвал наименьшую из возможных сумм:
— Капитальное строительство такого размаха обойдется примерно в сто тысяч лянов серебра.
— Сто тысяч лянов... Сумма немалая. В наличных деньгах у меня сейчас столько нет, — честно признал Ся Цинцю.
Узнав о том, что практикующим Бессмертным возбраняется чрезмерно вмешиваться в мирскую жизнь смертных, он отказался от мысли штамповать золото и серебро при помощи заклинаний.
— Однако у меня есть один секретный рецепт. Пожалуй, он стоит этих денег.
— Что за рецепт? — с любопытством спросил Ван Пин. Рецепт, способный покрыть сто тысяч лянов, должен быть воистину драгоценным!
— Ван Пин, среди торговых лавок твоего дома есть те, что торгуют сахаром?
Юноша кивнул, а Ся Цинцю продолжил:
— Каков же товар в ваших лавках?
— Мы продаем три сорта сахара, — охотно пояснил Ван Пин. — Самый простой — черный сахар. Он грязен, содержит много примесей и имеет горьковатый присып. Стоит десять денежек за цзинь. Средний сорт именуется пурпурным сахаром: у него темно-красный цвет и выраженная сладость, цена — сотня денежек за цзинь. А самый дорогой сорт зовется «Снегом с золотой нитью». Он наполовину бел, наполовину золотист, словно первый снег на солнце. Его поставляют прямо к императорскому двору... И стоит он десять лянов серебра за один лян!
Ван Пин отлично знал товары своего дома. Завершив пояснения, он с нескрываемым интересом взглянул на Небесного наставника: неужто тот предлагает способ получения сахара, подобного «Снегу с золотой нитью»?
Но даже если так — способен ли подобный секрет покрыть невероятный долг в сто тысяч лянов?
Ся Цинцю случалось пробовать сахар из лавок семейства Ван. Черный содержал столько грязи, что едва ли казался сладким. Пурпурный имел красноватый оттенок, но уступал даже обычной патоке. Что же до драгоценного «Снега с золотой нитью» — то был лишь слегка очищенный, желтоватый тростниковый сахар с редкими белыми крупинками, за который драли сотни цен.
— Рецепт, о котором я говорю, действительно касается изготовления сахара. Но вовсе не вашего «Снега с золотой нитью», а вот этого...
Ся Цинцю достал небольшой холщовый мешочек и высыпал на ладонь пригоршню безупречно чистого, сверкающего, точно свежий снег, сахарного песка.
Кристаллы переливались на свету, словно драгоценный драконий песок. И хотя этому продукту было далеко до сахара, полученного на заводах Голубой звезды, в глазах древнего купца он выглядел прекраснее редчайших сокровищ Поднебесной.
Ван Пин осторожно коснулся крупинок кончиком пальца, отправил в рот — и глаза его вспыхнули небывалым восторгом.
— Это... это что за чудо?!
— Я зову его сахаром, очищенным глиняной водой, — мягко улыбнулся Ся Цинцю. — Потребуется лишь простая патока да два доступных отвара для очистки. Ну как, тянет этот секрет на сто тысяч лянов?
— Тянет! Еще как тянет! — Ван Пин не мог оторвать взгляда от сверкающих кристаллов.
По сравнению с этим ослепительно-белым, чистейшим снегом, их хваленый «Снег с золотой нитью» казался уличной грязью!
За такой рецепт он, не колеблясь, отдал бы и двести, и триста тысяч лянов серебра!