«Вот так ледяной покров... И надо же, смоляно-чёрный».
Ся Цинцю недоумённо замер, но тут же вспомнил древние фолианты Учения Высшего Предела. В них сказывалось: исполнив свой великий долг и сотворив небо и землю, Шиюань изнемог до предела. И тогда его тело обратилось во всё сущее — совсем как в преданиях о Паньгу. Левый глаз стал солнцеликим светилом, правый — луной, четырёхкратные сочленения — четырьмя пределами света, плоть — земной твердью, жилы и кровь — бурлящими реками, а глас и дыхание — буйными ветрами и грозовыми проливными дождями...
Вот только, в отличие от Паньгу, Шиюань вовсе не желал смириться со своей гибелью. На исходе сил он исторг последний, исполненный неутолимой обиды вдох; эта затаённая злоба, смешавшись с каплей драгоценной эссенции из самого сердца божества, пала на бесплодные земли у самого края мироздания, обернувшись вечным, нетающим льдом.
Ся Цинцю помнил: земли, возникшие из плоти Шиюаня, породили множество врождённых сущностей. Большинство из них стали древними богами, а немногие прочие вознеслись на вершины бессмертия. К примеру, прародитель ветви духовных лис, Серебряная лиса, поклоняющаяся луне, когда-то возник из левой ресницы Шиюаня.
Но о мрачном льдистом панцире на самом краю света не складывали легенд. Ни один из великих владык никогда не утверждал, будто родился в тех бесплодных краях. Казалось, то место с самого начала сотворения было обречено на запустение, тлен и забвение.
Но почему-то Ся Цинцю чувствовал странную, неопределимую близость к этой непроглядной тьме.
Его сознание устремилось вниз и в конце концов опустилось на вершину самого высокого ледяного пика. Ничего не изменилось: просто хаотичное вращение на высоте сменилось неподвижным обзором изнутри самой толщи льда.
«Такое ощущение, будто я превратился в духа камера-обскуры...»
Делать было нечего. Пришлось смиренно выжидать, изо дня в день разглядывая расстилающийся вокруг унылый пейзаж.
Сперва Ся Цинцю смертельно скучал. Вершина, сложенная из тёмного льда, не представляла собой ничего интересного: ни смены времён года, ни травинки, ни деревца — лишь голый, безжизненный утёс. И пусть льдины прозрачно поблёскивали, они всё равно смахивали на кусок огромного чёрного стекла.
Однако со временем он научился находить в этом зрелище своеобразную прелесть. В этой мрачной горе отыскалось нечто по-своему трогательное. Пускай здесь не шуршала весенняя листва и не падали осенние дожди, сам хаотический, новорождённый мир то и дело являл взору удивительные картины.
Порой в вышине вспыхивали сразу десять солнц, и тогда тёмные гранитные склоны окрашивались в пылающее золото. Порой на небесный свод выходила полная луна, обливая пик холодным серебром. А едва где-то вдалеке извергался сокрушительный вулкан, тёмный лёд вспыхивал тревожным оранжево-алым отсветом... Гора стояла, словно нерушимый оплот, отгораживая этот ушибленный хаосом уголок от царившего снаружи буйства стихий, и в этом ощущалось завораживающее величие.
Но самым прекрасным зрелищем за все долгие века ожидания стало сполоховое сияние. Вспыхнувшие над миром переливы легли на тёмные льдины, а смоляные пики добавили этому буйству красок сурового хрустального холода, создав невообразимую, сказочную красоту.
И прямо посреди этого ослепительного сияния из глубины горы медленно выступил юноша с бесстрастным ликом. Он был единственным живым существом, порождённым мёртвым льдом, — древним богом предельного Инь, коему суждено было утолить затаённую злобу Шиюаня и повергнуть весь мир в хаос уничтожения.
Длинные, смоляно-чёрные волосы спадали на плечи юноши, на безупречно точёном, прекрасном лице не отражалось ни единой эмоции, а от всей его фигуры веяло мрачным, загробным холодом. Он походил на изысканную, но абсолютно безжизненную куклу.
Ся Цинцю вгляделся в эти знакомые ледяные синие глаза. Хоть у него сейчас и не было плотской оболочки, дыхание всё равно перехватило.
«Неужели это Юэ Си в далеком прошлом? Он действительно родился из льда, вобравшего в себя злобу Шиюаня?»
Стоило Юэ Си ступить на вершину, как он превратился в исполинский водоворот, жадно впитывающий в себя вековой мороз. Смоляной ледяной панцирь вокруг стал стремительно истончаться и таять, с грохотом рушились один за другим величественные пики.
А студёная аура юноши становилась всё тяжелее и гуще — казалось, перед глазами ожил сам ледник.
Ся Цинцю с легким сожалением обвёл взглядом крупнейший из утесов. Эта гора верой и правдой коротала с ним бесчисленные дни, а теперь исчезала без следа... В душе заскреблась невольная грусть.
Впрочем, куда сильнее его занимал сам Юэ Си. Поглотив всю толщу тёмного льда, тот заметно повзрослел, обретя черты того статного, мягкого мужа, какого Ся Цинцю знал в будущем. Вот только веяло от него прежней стужей — неживой, отстранённой и безучастной.
Если уж быть точным, мороз вокруг него только уплотнился. Даже будучи бестелесным наблюдателем, Ся Цинцю ощутил пробирающий до самых костей озноб.
И этой лютой стуже вполне соответствовал жуткий дух гибели, таившийся на дне его глаз. Природа неукротимой злобы Шиюаня наделила Юэ Си врождённым порывом стереть сущее в порошок. Он явился в этот мир лишь с одной целью — разрушить всё до основания, дабы из праха сотворённого смог восстать его создатель.
Юэ Си растерянно огляделся вокруг, будто напрасно искал что-то. Так и не найдя желаемого, он наугад выбрал путь и сделал первый шаг.
Но не успел он опустить стопу, как из-под его подошв расползлась непроглядная наледь. Тёмная корка мгновенно раскинулась на несколько сотен шагов вокруг, стремительно разрастаясь, словно вознамерившись затянуть мёртвым панцирем весь мир.
Юэ Си, почувствовав это, замер как вкопанный, не смея шевельнуться.
Ся Цинцю невольно вспомнил слова, сказанные им когда-то Серебряной лисе:
«Стань я Богом Зимы, всё сущее под небесами угаснет раньше срока».
Будучи воплощением затаённой обиды Шиюаня, Юэ Си нёс в себе непреклонное стремление к разрушению — он действительно способен был сжечь и развеять этот мир!
Однако в следующее мгновение из его груди раздался оглушительный, гулкий стук сердца, подобный раскатам грома и рокоту боевых барабанов. На его груди вспыхнуло золотистое сияние: ало-золотая сила устремилась по жилам, сплетаясь в странный, исполненный божественной сущности рунический знак.
Под этим солнечным светом лютая стужа подтихла. Обе силы привели друг друга к равновесию, и студёное дыхание, исходившее от Юэ Си, улеглось, сделав его похожим на обычного смертного.
Ся Цинцю вдруг осенило: в той толще льда крошилась не только затаённая злоба Шиюаня, но и капля его священной крови! Если обида являла собой предельное Инь Мира Тяньюань, то божественная кровь несла в себе чистейший свет предельного Ян.
У него всплыли в памяти слова Серебряной лисы: устроение Юэ Си поистине неповторимо, ибо он владеет сутью предельного Ян, укрощая при этом судьбу предельного Инь, отчего во всех трёх мирах и шести путях не сыскать ему равного.
Видя, как Юэ Си с помощью божественной крови обуздал мороз, Ся Цинцю испытал невольное облегчение: теперь тому не придётся страшиться, что каждый его шаг несёт смерть и ледяное оцепенение.
И впрямь, подчинив стужу, Юэ Си двинулся дальше, и за ним больше не тянулась смертоносная изморозь.
Вот только... Ся Цинцю, глядя ему вослед, почувствовал лёгкую обиду.
«Разрушил мою гору, сам уходишь, а меня здесь бросаешь?»
Не успел он додумать эту мысль, как Юэ Си внезапно обернулся и шагнул прямо к нему.
После чего нагнулся и подхватил лежащий на земле камень.
«Так я, оказывается... был булыжником?!»