Затворничество Ся Цинцю, посвящённое монтажу, растянулось на целый месяц. Лишь к концу этого срока работа была окончательно завершена.
Пока шла переработка иллюзорных записей, он успел совершить ещё два обряда поклонения луне. Во время одного из них ночное светило вновь даровало ему каплю лунного нектара. Поглотив её, Ся Цинцю прибавил к своим силам ещё сотню лет духовного совершенствования.
Теперь, даже не прибегая к Картине Призыва Божества, он обладал трёхсотлетним запасом духовной энергии — солидный уровень для малого демона; от заветного рубежа великого демона в пятьсот лет его отделяла не такая уж непреодолимая пропасть. Если мелкую нечисть можно было сопоставить с даосами на стадии Заложения Основания вроде Чу Юня, то великий демон не уступал заклинателям сферы Формирования Ядра: тут и магия иная, и истинный облик обретает совсем другую мощь.
Второе же моление принесло иную награду: вместо нектара ему открылось заклинание [Лунный Огонь]. Эта магия позволяла созидать пламя, сплетённое из сил Инь и Янь, обладавшее сокрушительной разрушительной силой.
Ся Цинцю даже засомневался: уж не посчитал ли Владыка Луны, что его духовный рост зашёл слишком далеко и грозит потерей устойчивости, а потому решил временно заменить нектар на заклятие? Такая проницательность казалась слишком уж трогательной. Чем он, скромный лис, заслужил внимание столь великого божества? Или всё дело во вражде между двумя высшими сущностями, и кто-то решил переманить его — верного последователя Юэ Си?
Поразмыслив обо всём этом, Ся Цинцю отбросил лишние сомнения и снова погрузился в работу.
И вот, когда в его сознании прозвучала команда [Сохранить монтаж], из огромного массива воспоминаний и чувств, запечатлённых в иллюзии, наконец родился полноценный фильм.
Пусть картина не блестела изощрёнными приёмами операторского искусства из его прежнего мира, она последовательно и ярко рассказывала историю. А безупречная реалистичность иллюзий для жителей этой эпохи и вовсе была чем-то сродни чуду.
Ся Цинцю свернул отредактированный вариант в сияющую сферу — функция системы [Вспомогательный кабинет творчества] позволила зафиксировать идеальную версию. И пусть раздел «Кинематограф» в системе всё ещё оставался заблокирован, теперь не приходилось перед каждым показом погружать актёров в иллюзорный мир заново. Достаточно было запустить готовую, закреплённую запись.
Работа завершилась, но и запас его эмоциональных ресурсов — «мыслей» — подошёл к концу. Часть ушла на банальное поддержание жизни, часть — на доработку мелких деталей в кадрах. Ся Цинцю прижал руку к животу, в котором уже отчётливо урчало от голода. Промедление было смерти подобно.
Он собрал съёмочную группу снова. Но на этот раз не ради съёмок, а для проведения закрытого предварительного показа.
Узнав, что фильм «Белая лиса» наконец готов к просмотру, актёры пришли в восторг. Во время съёмок они находились внутри иллюзорного сна, и по пробуждении почти ничего не помнили. Каждого терзало любопытство: как выглядит его игра со стороны и удалась ли сама история?
Перед показом Ся Цинцю сотворил заклинание, воссоздав обстановку, неотличимую от развлекательного заведения главы труппы Куна, после чего вручил каждому по небольшой прозрачной пластинке.
— Что это за кристаллы? — спросил Чу Юнь, разглядывая пластинку в пальцах. Он явственно ощущал исходившие от неё толики духовной энергии, но не понимал их назначения.
— Это Нефритово-ледяные билеты, созданные с помощью магии льда и моей собственной силы, — пояснил Ся Цинцю. — Спектакль «Белая лиса» — как на этапе создания, так и во время показа — опирается на мои иллюзорные техники. Дабы не вовлечь случайно посторонних, увидеть происходящее сможет лишь тот, у кого в руках окажется такой билет.
В своём роде это служило аналогом стереоочков. Для показа Ся Цинцю неизбежно погружал зрителей в иллюзию. Однако в глазах непросвещённых обывателей или даосов подобное выглядело бы так, словно демонический лис заманил сотню душ в ловушку — тяжкое преступление! Наличие билета становилось подтверждением добровольного согласия, защищая от возможных обвинений.
— Понимаю, — сочувственно кивнул Чу Юнь. Такое предостережение было далеко не лишним.
Остальные же решили, что мастер Ся просто оберегает своё искусство от «безбилетников», и лишь поразились: сразу видно ученика бессмертных — даже против захудалых безбилетников использует магию!
— Не стану скрывать: в этих кристаллах запечатлено лёгкое заклятие-договор. Всякий, кто держит такой билет и смотрит представление, отдаёт мне эмоциональные отклики, рождённые во время просмотра, — прямо признался Ся Цинцю, не тая своей истинной цели.
«Как я и думал», — тихо кивнул про себя Чу Юнь. Небожитель Цинцю действительно стремился собирать душевную энергию.
Актёры же замялись, не совсем понимая значение слова «мысли», и принялись расспрашивать.
— Под этим подразумеваются ваши чувственные порывы — восторг, печаль, скорбь, радость. Любой эмоциональный всплеск порождает эту энергию, — объяснил Ся Цинцю. — И «Белая лиса» создавалась именно ради того, чтобы черпать эти отклики у зрителей.
— А если у нас заберут эти «мысли»... не повредит ли это здоровью? — с обеспокоенностью спросил кто-то из труппы.
Ся Цинцю взглянул на Чу Юня, и даос охотно выступил в роли поручителя:
— Эмоциональные отклики — естественная сила, которую вырабатывает каждое живое существо. Она непрерывно рождается и, если её не собрать, просто рассеивается в пространстве без следа. Потеря этих всплесков ничем вам не грозит.
Пусть Небесный Император и запрещал добывать мысли обманом или принуждением, дело было не в опасности самой утраты, а в насилии над волей. Слову Чу Юня поверили сразу: обитель Сюаньцин в Хуаяне пользовалась доброй славой, и её служители никогда не запятнали себя дурными делами.
Глава труппы Кун ухмыльнулся, подбирая понятное сравнение:
— Выходит, господин Ся просто забирает наши аплодисменты и слёзы?
Поразмыслив, остальные согласились. Когда зрители смотрят хорошую пьесу, они кричат «Браво!» или утирают слёзы. Эмоциональные мысли Ся Цинцю ничем не отличались от этой похвалы и сочувствия.
Все успокоились, и Ся Цинцю перевёл дух. К счастью, люди в этом мире отличались простой и искренней душой. На Голубой звезде заставить зрителей добровольно отдавать свои эмоциональные данные было бы задачей из разряда невыполнимых. Он заранее уговорил Чу Юня поручиться за него, но даос поставил условие: никакого обмана, зрителей следует предупреждать до начала показа.
Труппа переступила порог иллюзорного заведения. Зал оказался в разы обширнее привычного заведения старика Куна, подмостки разрослись, а боковые ограждения исчезли — их место занял исполинский серебряный экран.
Ся Цинцю извлёк сферу с записью «Белой лисы» и высвободил заклятие. На подмостках залубился густой туман, картинка на экране обрела невероятную объёмность, и из глубины зала донеслось журчание горного ручья и пение лесных птиц. На экране появился маленький мальчик с большим заплечным кузовом.
Шла первая сцена: юный Ван Хэн собирает в горах целебные травы и натыкается на израненную белую лисицу.
Зрители, казалось, стояли прямо за спиной мальчика. В груди каждого сплелись изумление и восторг. Это ни капли не походило на прежние постановки труппы Куна! Если бы не невозможность дотронуться до окружающих деревьев, они поклялись бы, что очутились в настоящей чаще, а ребёнок и зверёк перед ними — живые. Впрочем, по мере развития событий диковинка техники отступила на второй план: сама история захватила их без остатка.
Спустя три часа, когда показ завершился, весь зал утопал в слезах. Даже бывалый глава труппы Кун — бородатый дюжий мужик, видевший сюжет не раз, — всхлипывал в голос, пока дочка вытирала платочком глаза и себе, и родителю.
— Господин Ся, да как же так?! Почему Ван Хэн умер? — подбежал к режиссёру один из актёров, задавая тот же вопрос, что терзал прежде Куна и Чу Юня. — Сяо Цуи ведь могла умолить Владыку Зимы даровать ему ещё немного лет жизни! Оставлять её одну в этом мире слишком жестоко!
— Ван Хэн не позволил бы Сяо Цуи склонить голову ради него, — мягко ответил Ся Цинцю с сочувственной улыбкой. — К тому же, Сяо Цуи вовсе не одинока. Пока память о Ван Хэне жива в её сердце, он подлинно не умер.
Он пытался утешить артиста, но от этих слов тот расплакался ещё пуще.
Укоризненные взгляды «зрителей» Ся Цинцю воспринимал легко, словно дуновение ласкового бриза. Не ранить их сердца он не мог — откуда иначе брать душевную энергию? Над головами собравшихся вились полупрозрачные сгустки мыслей, порождённые бурными эмоциями. Даже с Чуюня, срезанного в прошлый раз дочиста, удалось сорвать ещё единичку.
Ся Цинцю лёгким вдохом втянул эту силу. Значение на табло системы тут же изменилось:
[Запас мыслей: 37]
Для поддержания жизни ему требовалось около двух единиц в день. Нынешняя добыча стала настоящей спасительной соломинкой, обеспечив его существование на полмесяца вперёд!
Оценив результат прогона, Ся Цинцю решил посоветоваться с опытными людьми:
— Ну что скажете? Придётся ли наша драма по душе зрителю?
— Ещё как придётся! — пылко отозвался старик Кун. — Я на подмостках сорок лет, но ни разу не встречал столь глубокой истории и столь поразительного зрелища!
Остальные дружно закивали. «Белая лиса» просто обречена на оглушительный успех.
— В таком случае остаётся последний вопрос: какую цену назначить за вход? — спросил Ся Цинцю.
И хотя артисты не претендовали на долю от сборов, их жизненный опыт мог сослужить хорошую службу.
Глава труппы задумался:
— В моём балагане обычно так: простой билет — один лянь серебра, средняя ложа — пять цянней, а верхняя — целая лянь. А доход делим с владельцем заведения: нам шестьдесят процентов, ему сорок. Но глядя на «Белую лису»... Тут за простой вход надо брать никак не меньше ляна! А за ложи — от пяти до десяти лянов серебром! Да и с владельца помещения заведения можно смело требовать семьдесят или все восемьдесят процентов в нашу пользу!
В его глазах «Белая лиса» являла собой истинное сокровище искусства, за которое и сотню лянов отдашь не задумываясь.
— Слишком дорого, — покачал головой Ся Цинцю. — Убираем все ложи. Никаких категорий и сословий. Входной билет для каждого — ровно пятьдесят медяков.
При этих словах присутствующие онемели от изумления.