На следующий день Ся Цинцю поднялся ни свет ни заря и первым делом направился в обитель Сюаньцин.
С тех пор как он обосновался в городе Хуаян, прошло уже немало месяцев, однако до обители Сюаньцин его ноги до сих пор не доходили.
Обитель Сюаньцин издревле считалась покровителем Хуаяна, и то, что Чу Юнь в свое время пылал желанием выдворить чужака, входило в его прямые обязанности. И хотя Ся Цинцю, вовремя козырнув божественным статусом, изящно спас положение и дал им возможность сохранить лицо, в некотором смысле ему всё же следовало держаться особняком, дабы не навлекать лишних подозрений.
Настоятель обители Сюаньцин рассудил точно так же. Едва Ся Цинцю ступил в город, тот скоропостижно изволил «отбыть в странствия к давним друзьям». Налаживать же все контакты между ними пришлось Чу Юню — как старшему ученику обители.
Подобная молчаливая договоренность всех устраивала. Однако теперь, вознамерившись прибрать к рукам призрачные земли на улице Главного Чжуанъюаня, Ся Цинцю уже не мог обойтись полумерами — требовалось провести с руководством обители официальные переговоры.
Появление Ся Цинцю сперва изрядно удивило Чу Юня. Но стоило ему услышать, что гость решил запустить руку в проклятые земли улицы Главного Чжуанъюаня, как даос тут же нахмурился:
— Тут я не вправе принимать решения. Сие под силу лишь моему наставнику.
Ся Цинцю едва заметно улыбнулся:
— Слышал я, почтенный настоятель на днях изволил наведать старых приятелей. Неужто он уже возвратился?
Чу Юнь отчаянно смутился. Какими бы очевидными ни были истинные причины, слушать, как чужак вслух разоблачает шитое белыми нитками враньё старого плута-наставника, оказалось донельзя неловко.
— Наставник уже вернулся, — уводя взгляд, пробормотал даос. — Покорнейше прошу тебя, Цинцю, обождать немного.
Наполнив пиалу гостя ароматным чаем, он поспешно удалился вглубь обители.
Шайка неупокоенных духов с улицы Главного Чжуанъюаня в своё время сумела выжить из города даже прежних покровителей — монахов из храма Золотого Тела. Настоятель обители Сюаньцин и тот вынужден был заключить с ними пакт о ненападении. Сила и влияние этих мстительных призраков были слишком велики, и Чу Юнь, несмотря на статус старшего ученика, в столь серьезном деле действительно ничего не решал.
Вскоре из внутренних покоев вышел седовласый даос с лицом моложавым и румяным. Облаченный в черно-белое даосское одеяние, с венцом в форме лотоса на голове и фучэнем в руках, он излучал такое величественное, истинно бессмертное благородство, что с первого взгляда становилось ясно: перед тобой — праведник, достигший высоких престолов самосовершенствования.
При виде хозяина обители глаза Ся Цинцю невольно зажглись. Облик настоятеля оказался безупречен — вылитый Великий бессмертный Чжэньюань, патриарх Бодхи или сам Тайшан Лаоцзюнь из старой телевизионной классики «Путешествия на Запад»!
Словом, взглянешь — и сходу веришь: перед тобой самый настоящий небожитель.
«Если в будущих постановках понадобится актер на роль древнего старца-небожителя, стоит привлечь этого почтенного...»
На лице же лиса не отразилось ни тени этих мыслей.
— Цинцю приветствует настоятеля, — произнес он с легким поклоном. — Столько времени не находил минуты нанести визит вежливости, что с моей стороны крайне неучтиво. Надеюсь на прощение почтенного.
— Юный друг, ты слишком строг к себе! Вы с Чу Юнем общаетесь на равных, так что и нашу обитель можешь считать нечужой, к чему эти церемонии? — Настоятель добродушно улыбнулся и, присев на главное почётное место справа, продолжил: — Не зови меня настоятелем. Мое даосское имя — Шоу Юань, можешь величать меня Шоу Юань-цзы. Чу Юнь обмолвился, будто у тебя появились определенные виды на ту пустошь на севере города. Но ведомо ли тебе, что там происходит на самом деле?
Ся Цинцю понимающе кивнул:
— Мне кое-что известно. Там обосновались неупокоенные духи, сгоревшие во время страшного пожара в Хуаяне, не так ли?
— Именно так! — вздохнул Шоу Юань-цзы. — Тысячи горожан, сгоревших дотла в том ужасном пламени, обратились в исполненных злобы призраков. Связанные страшной клятвой никогда не ступать в Подземное царство, они обречены на вечные мучения в мире смертных... И за прошедшие десятилетия их ярость и обида лишь глубоко въелись в их духи!
Старый даос слегка нахмурился и сокрушенно добавил:
— Стыдно признаться, но в прошлые годы я не раз пытался упокоить эту тьму душ. Я выходил на улицу Главного Чжуанъюаня и бился с ними, да только все схватки оканчивались ничьей. А сойдись мы в битве нынче — боюсь, моё поражение неизбежно. Если юному другу действительно нужен участок под его нужды, старик ещё сохранил кое-какое влияние в городе. Я мог бы замолвить слово перед местными богатыми купцами, чтобы они уступили тебе земли. К чему рисковать головой в схватке с безумными тварями?
Ся Цинцю ненадолго задумался над добрым советом, после чего внезапно спросил:
— Позвольте полюбопытствовать, почтенный: когда эти неупокоенные духи испытывают сильные бури чувств, рождаются ли при этом эманации их помыслов?
— Всякая нечисть и неупокоенные духи способны цепляться за мир смертных лишь благодаря въевшимся в их суть фанатичным, безумным помыслам, — разъяснил Шоу Юань-цзы. — А духи ярости в этом деле превосходят остальных. Помыслы их сильны и обильны.
Шоу Юань-цзы опешил. Неужели юноша намекает... что жаждет заполучить помыслы этих проклятых неупокоенных духов?
Оглушительный успех спектакля «Сказание о Белой лисе» и истинные замыслы юноши не были тайной для настоятеля. Он вполне одобрял этот изящный способ собирать эмоциональный отклик через театральное искусство. Но даосу и в страшном сне не могло присниться, что этот лис решит запустить лапу даже в души сгоревших заживо призраков!
Не ведая о существовании системы, даос полагал, будто представление Ся Цинцю, подобно даосским и буддийским мистериям, способно вбирать лишь строго определенные, очищенные порывы — точь-в-точь как Владыка Луны Юэ Си получал свою долю искренней веры и помыслов от «Белой лисы».
Какой прок мог быть от безумных, исступленных порывов, пропитанных ядовитой скверной и злобой?
Старик и не подозревал, что благодаря Вспомогательной системе Культурно-Развлекательной Империи для Ся Цинцю не существовало «грязных» помыслов. Любая эмоциональная энергия, пройдя очистку и переплавку, превращалась в универсальные, чистейшие ментальные кристаллы.
— Похоже, юный друг твердо вознамерился забрать именно этот участок, — со вздохом подытожил Шоу Юань-цзы.
Стало очевидно: юноша не просто нацелился на землю, но и духам с улицы Главного Чжуанъюаня спуску дать не собирался.
Ся Цинцю открыто кивнул:
— Именно так. Потому я и пришел сегодня, дабы заранее уведомить вас о своих намерениях.
«Какая изумительная публика! Эмоции у них зашкаливают, да и к тому же это готовые кадры для будущей Площади Цинцю!»
Видя непреклонность собеседника, Шоу Юань-цзы лишний раз пожалел несчастных призраков и промолвил:
— Впрочем, под покровительством высших божеств тебе и впрямь нечего опасаться этой проклятой оравы. Если тебе удастся истребить эту нечисть, ты не только прервешь их бесконечные муки, но и избавишь Хуаян от застарелой язвы. За такое благодеяние и старик, и Чэнхуан города Хуаян останутся перед тобой в глубоком долгу.
— Позвольте! — нахмурился Ся Цинцю, уловив странную нотку. — Кто вам сказал, будто я собираюсь их уничтожать? Я и не думал никого убивать!
— Все они лишь несчастные жертвы... — продолжал было печально вещать настоятель, но от неожиданности едва не выдрал клок собственной седой бороды: — Как это?! Ты не станешь их истреблять?
— Разумеется, нет! — с абсолютно невинным видом открестился Ся Цинцю. — Они ведь не совершали никаких злодеяний! Единственный, чью душу они утянули на тот свет, — тот проклятый градоначальник, по чьей вине вспыхнул пожар. Они не тронули даже монахов из храма Золотого Тела, а за прошедшие десятилетия не убили ни одной живой души за пределами улицы Главного Чжуанъюаня. С какой стати мне их уничтожать?
Лис с легкой косой укоризной воззрился на старого даоса. Во взгляде его явственно читалось выражение «И не стыдно вам, почтенный старец, проповедовать такие жестокости?».
Шоу Юань-цзы отчаянно смутился и поспешил оправдаться:
— Старик ведает, что на них нет крови невинных! Однако их древняя клятва навеки отрезала им путь к Перерождению. Оставаясь в мире смертных в обличье неупокоенных духов, они неизбежно накапливают яд злобы... И когда разум их окончательно померкнет, даже самые добрые души переродятся в безумных, кровожадных злых духов! За последние тридцать лет монахи храма Золотого Тела читали им «Канон Дицзана», я напевал над ними «Канон Спасения Душ», десятки даосов пытались протянуть им руку помощи... Увы, ничто не способно подавить их лютую природу и смыть чистую ярость! Пройдет еще с десяток лет, и они окончательно обратятся в демонов.
Настоятель бессильно развел руками. Обычного злого духа достаточно лишить питающей его ярости, после чего направить по Шести Путям Перерождения, тем самым даровав покой.
Но духи с улицы Главного Чжуанъюаня были слишком многочисленны, а жажда мщения — слишком глубока. Все попытки исцелить их потерпели крах. С закрытыми вратами Перерождения перед ними оставалось лишь два пути: дождаться окончательного падения во тьму безумия или принять смерть от меча праведников.
Даже если бы Ся Цинцю не появился, Шоу Юань-цзы уже вознамерился в ближайшие пару лет призвать всех собратьев по учению, чтобы единым ударом выжечь это призрачное гнездо.
Ся Цинцю задумчиво нахмурился. Судя по словам даоса, неупокоенные духи напоминали больных смертельным, опасным для окружающих психозом — с той лишь разницей, что медицина этого мира знала всего два средства: заточение под замок или эвтаназию.
Поразмыслив, лис уточнил:
— Если я правильно вас понял, весь ваш «метод лечения» сводился к тому, чтобы силой или заклинаниями вытравить из них обиду и ярость?
Шоу Юань-цзы утвердительно кивнул. А разве сотворение молитв и упокоение злых духов с незапамятных времен строились не на этом?
Однако юноша был иного мнения. С его точки зрения, неупокоенные духи ничем не отличались от тяжелых душевнобольных: они просто не способны были совладать с собственным аффектом и несли потенциальную угрозу.
— Вы сами изволили заметить, — ровным тоном произнес Ся Цинцю, — что духи, не ушедшие на Перерождение, удерживаются в мире смертных лишь благодаря фанатичной, безумной идее. Но верно и обратное: лишившись этой идеи, дух просто теряет связь с миром. Когда почтенные даосы и монахи насильно выжигают из них эту ярость, а пути к Шести Путям Перерождения перед ними закрыты, их ждет лишь одно — окончательное развеивание души. Неужели вы думали, что в таких условиях они станут смиренно расставаться со своей обидой?
Шоу Юань-цзы обомлел. Эта простая мысль ни разу не приходила ему в голову! Выходит, все их прошлые благочестивые обряды упокоения на деле оказывались медленным убийством и пыткой для этих несчастных?
Но ведь если не заглушать их ярость, они окончательно обратятся в демонов, и тогда прольются реки человеческой крови!
Неудивительно, что страшная клятва духов обладала такой непостижимой силой... Этот зарок — «Не входить в Перерождение, навеки сгинуть в бездне» — был замкнутым порочным кругом! Стоило произнести эти слова, и душа оказывалась обречена на вечное проклятие без единого шанса на спасение!
Шоу Юань-цзы откинулся на спинку кресла, чувствуя, как силы покидают его. Старый даос ведь искренне хотел спасти эти заблудшие души...
Не ведая о буре, бушевавшей в душе старца, Ся Цинцю невозмутимо продолжал:
— А не пробовали ли вы вместо того, чтобы давить их ярость, пойти у них на поводу и дать этой обиде выход?
— Что-что? — нахмурился старый даос.
Не подавлять ярость — это куда ни шло, но потакать их дикой природе и давать ей волю?! Не приведет ли это к тому, что они окончательно смутятся разумом и рухнут в Бездну?
Однако с точки зрения юного лиса неупокоенные духи были похожи на больных с тяжелым застоем желчи и ярости в груди. Подавлять эти порывы бессмысленно — глухая плотина рано или поздно прорвется, тогда как разумный водосброс спасет от катастрофы.
— Быть может, выплеснув накопившийся яд наружу, они хотя бы ненадолго обретут покой? — мягко заметил Ся Цинцю.
Шоу Юань-цзы качнул головой, несогласный с такой логикой:
— Сердца неупокоенных духов отравлены злобой. Стоит дать им волю, и они начнут терзать живых, пожирая их души! Не боишься ли ты, юный друг, сгореть в том пожаре, который сам же и раздуешь?
— Это как посмотреть, — лукаво улыбнулся Ся Цинцю.
В его памяти хранились сотни историй, пьес и сценариев о призраках. Для смертных всё это казалось жуткими страшилками, но для неупокоенных духов с улицы Главного Чжуанъюаня... могло стать отличной отдушиной и захватывающим зрелищем!