Пусть в постановке «Белая лиса» Юэ Си и предстоит «лично» сыграть роль, Ся Цинцю не намеревался с ходу раскрывать его облик.
Чтобы выстроить вокруг персонажа ореол величия, нельзя сразу выкладывать все козыри. Порой достаточно лишь смутного силуэта, пары обронённых фраз или мимолётного взгляда, чтобы внушить зрителям трепет перед неведомой силой.
Прямолинейный подход, как в том же спектакле «Божественный генерал покоряет демонов», где зрителям в лоб твердят о небывалом могуществе героя, — приём топорный и незрелый.
Восприятие аудитории инертно. Заявишь сегодня о величии божества — и зритель придёт в восторг от банального огненного шара. Но в следующий раз, чтобы выбить из него ту же искру изумления, придётся сверкнуть молнией, не меньше.
А когда между бессмертными начнётся соперничество, пиар-гонка и вовсе выйдет из-под контроля: один выдохнет пламя, другой обрушит мечи, а третьему подавай перемещение гор, лишь бы перетянуть внимание на себя... Громкие титулы будут раздуваться, как мыльные пузыри, а традиционная сцена, лишённая настоящих спецэффектов, просто не выдержит подобного накала. Зритель же неизбежно пресытится.
Даже если Ся Цинцю собирался вставить в «Белую лису» ненавязчивую рекламу своего покровителя, достаточно было пары сцен и нескольких удачных кадров.
Для этого требовался выразительный образ: загадочный, прекрасный, с первого взгляда выдающий древнего и могущественного бога.
До попадания в этот мир Ся Цинцю работал игровым дизайнером. Причём не узким специалистом по балансу и цифрам, а скорее универсалом, вникавшим во все тонкости разработки: от названий навыков и состыковки концепт-артов с трехмерными моделями до подачи сюжета и подбора музыкального сопровождения.
К тому же в детстве он учился традиционной живописи у бабушки-настоятельницы в приюте, так что нарисовать концептуальный портрет Юэ Си для него не составляло труда.
Юноша вспомнил их первую встречу. Юэ Си в лунно-белом одеянии был ослепительно красив. И хотя внешне он мало чем отличался от смертного, Ся Цинцю тогда ощутил леденящий ужас, будто заглянул в Бездну.
Казалось, перед ним стоял не человек, а вечный, непоколебимый пласт древнего льда — безжизненная мгла первозданной эпохи, когда мир ещё не ведал тепла. Ни одно живое существо не смогло бы выстоять перед этим дыханием стужи.
Один лишь прямой взгляд потребовал от Цинцю всех сил, и не отзови Юэ Си свою ауру, юноша вряд ли смог бы связать и пару слов.
Оживляя в памяти то мгновение, Цинцю принялся наносить штрихи. Вскоре на бумаге проступила мрачная ледяная пещера. Свод сплошь покрывали застывшие сосульки, напоминающие карстовые сталактиты, а из самой глубины грота струилось тусклое, синеватое свечение.
В полумраке пещеры, на величественном престоле, восседало божество. Его фигуру скрывали густые тени, разглядеть удавалось лишь глаза, в которых вспыхивали призрачные языки пламени.
В том огне не было ни крупицы тепла — лишь лютая стужа, способная сковать само время и погасить всякую жизнь. Цинцю вложил в этот неземной взор всё то благоговение и трепет, что вызвало в нём явление Юэ Си. И казалось, от одного этого мазка нарисованное божество обрело разум.
Ся Цинцю внезапно ощутил, что не просто наносит тушь, а дорисовывает зрачки дракону на фреске — молит о сошествии самого бога. Едва кисть завершила движение, как свиток отозвался таинственным, непреодолимым импульсом.
Разум подсказывал, что пора остановиться, но тело не слушалось. Рука вычерчивала штрих за штрихом. И прежде чем Цинцю успел поставить последнюю точку, чья-то сильная ладонь крепко сжала его запястье.
Наваждение разом рассеялось. Контроль над телом вернулся. Цинцю ошеломлённо обернулся и с изумлением увидел рядом самого Юэ Си!
— Юэ Си, что... что со мной произошло? — выдохнул Ся Цинцю, едва переведя дух.
— Ты рисовал меня? — Юэ Си взглянул на стол. Хотя лик на рисунке тонул во мраке, статная осанка и леденящий взор безошибочно выдавали оригинала.
Бог одобрительно кивнул:
— Вышло весьма недурно.
И тут же добавил с лёгкой укоризной:
— Даже слишком хорошо. Настолько, что ты ненароком призвал крупицу моей божественной сути. Ещё немного — и получилась бы настоящая картина призыва божества. А поскольку ты не проводил священных обрядов и не совершал жертвоприношений, я не ниспосылал тебе сил для её завершения. Вот рисунок и попытался выпить твою собственную духовную энергию, чтобы дописать себя.
Услышав о призыве, Цинцю побледнел. Выходит, попытавшись передать ауру Юэ Си, он превратил обычный лист бумаги в артефакт даосского пути!
Тысячи лет назад, когда боги перестали постоянно пребывать в мире смертных, почитавшие их племена создавали особые предметы для связи с небесами: статуи, тотемы, настенные фрески и свитки призыва. Но для создания любого подобного артефакта требовались годы подготовки, обряды жертвоприношения и прямое содействие самого божества.
Цинцю же сотворил подобное лишь по памяти! Не окажись рядом Юэ Си, эта картина призыва божества махом высосала бы из него все два века накопленной духовной энергии. Даже если бы он выжил, то утратил бы разум, превратившись в обыкновенного лиса, которому отмерено от силы лет десять-пятнадцать унылого существования.
— Спасибо тебе, Юэ Си! — с чувством выдохнул Цинцю. — Мир самосовершенствования оказался до жути опасным. Оступишься на шаг — и прощайся с жизнью.
Юэ Си лишь качнул головой:
— Написать картину призыва божества исключительно за счёт собственного мастерства — это редчайший дар. Обладай ты не двумя сотнями лет духовных сил, а хотя бы тысячелетием, эта картина призыва божества стала бы не смертельной угрозой, а верным и могущественным оружием в твоих руках.
При упоминании о двухстах годах духовных сил Цинцю стало неловко. Кабы не регулярные «подношения» Владыки Луны, у него и этой-то горстки бы не водилось! Впрочем, признаться в этом юноша пока не решался.
Тяжело вздохнув, Ся Цинцю признался:
— Мои силы и впрямь слишком ничтожны. Куда уж там до картин призыва божества... Я даже стабильность иллюзорного мира удерживаю с трудом.
— Вот как? В чём же возникла помеха? — непринуждённо поинтересовался Юэ Си, глядя на приунывшего лиса.
Цинцю честно изложил суть проблемы. С помощью ритуального танца ему удалось заимствовать достаточно мощи, чтобы сотворить иллюзию целого города, но на большее его собственных сил не хватало. Актёры никак не могли войти в образ, и после каждого неудачного дубля приходилось перезапускать иллюзорное царство заново.
Прежде они снимали сольные сцены, но теперь предстояло свести всех персонажей вместе. Цинцю думал раздать всем сценарии с репликами, как это делают в современном кинематографе, но смертные вроде Даоса Чуюня или артистов из труппы Кун не имели ни малейшего представления об актёрском мастерстве.
Заставлять их бездарно заучивать текст было бесполезно. Цинцю предпочитал опираться на заклинания и глубокое погружение в иллюзию. Но его духовных сил на долгие репетиции просто не хватило бы.
Чтобы съёмки «Белой лисы» продвигались быстрее, требовалось глубже погрузить участников в иллюзорное пространство. А для этого не хватало главного — запредельного объёма духовной энергии.
— Задача не столь сложна, да и решение у тебя уже есть, — мягко улыбнулся Юэ Си. — Если не хватает собственной духовной энергии, продолжи заимствовать её извне. В точности так же, как ты поступил, создавая призрачный город с помощью танца.
Цинцю замер. Выходит, Юэ Си вовсе не собирался упрекать его за обращение к силе Владыки Луны! Юноша с облегчением подумал, что его покровитель — поистине великодушное божество.
— Но чужие силы капризны, — с сомнением возразил Цинцю. — Мне едва удаётся удерживать каркас иллюзии... Для тонкой работы их не применишь.
— Раньше это действительно могло стать препятствием, — Юэ Си загадочно усмехнулся. — Однако теперь у тебя есть посредник.
С этими словами бог коснулся свитка и одним лёгким движением поставил тушью завершающую точку.
С завершением этой картины призыва божества нарисованное божество будто ожило, в льдисто-синих глазах нарисованного владыки промелькнула живая искра, и его взор устремился на Цинцю.
В то же мгновение юноша ощутил незримую нить, связавшую его с изображённым божеством. Казалось, стоит лишь пожелать — и от него можно будет черпать безграничную мощь!
— Если почувствуешь нужду в духовных силах, бери их из этой картины призыва божества, — произнёс Юэ Си. — Не опасайся истощения... Я всегда подле тебя.
Грудь Цинцю обдало волной тепла. Черпать силу из картины означало напрямик использовать духовные резервы самого Юэ Си! Юноша не знал, как обходятся со своими почитателями другие боги, но доброта и покровительство Юэ Си трогали его до глубины души.
Заметив смущение на лице лиса, Юэ Си с лёгким лукавством добавил:
— В конце концов, раз уж Владыка Луны проявил к тебе такую щедрость и помог воздвигнуть призрачный Хуаян, могу ли я, твой божественный покровитель, остаться в стороне?
Щёки Цинцю вспыхнули кумачом. Ну зачем напоминать о том танце?!
— Я... я обязательно сниму «Белую лису» на славу! — буркнул юноша и, спрятав горящее лицо, уткнулся в бумагу, принимаясь за эскизы остальных персонажей.
* * *
Спустя три дня они вновь собрались в безымянной долине.
Цинцю, совершив ритуальный танец поклонения божеству, воззвал к силе Владыки Луны и вновь сотворил из небытия призрачный город Хуаян.
— Уважаемые! — обратился он к собравшимся. На нём были всё те же алые одежды, но за спиной теперь висел плотно свёрнутый свиток. — На днях я испросил совета у старших и добыл ценный артефакт. Теперь дело пойдёт куда быстрее! Усаживайтесь поудобнее, мы начинаем!
В прошлый раз всё произошло внезапно, но теперь артисты подготовились заранее: кто притащил лавку, кто постелил войлочный коврик, а Даос Чуюнь и вовсе устроился на захваченной с собой молитвенной циновке.
Ся Цинцю с улыбкой снял с плеч свиток и почтенно поднёс его ко лбу.
— Иллюзия, явись!
— Сцена вторая: Встреча в городе Мосюй. Начать съёмку!