Город Сюэньян, где жил Ху Цилан, от города Хуаян отделяли от силы две сотни ли. На Голубой звезде такое расстояние считалось бы рядовой поездкой за городскую черту, но в этом мире подобный путь не назовешь легкой прогулкой.
Мир Тяньюань воистину бескраен и богат. Империя Дацянь лишила себя иллюзий: ее власть над смертным долом оставалась скорее номинальной. Безопасная, процветающая жизнь бурлила лишь за высокими городскими стенами. Стоило человеку покинуть их пределы, как он оказывался в глухой чаще или безлюдной пустоши, где кишели ядовитые твари и свирепые хищники. А в непроходимых дебрях и вовсе властвовали демоны.
Даже тракты Дацяня поддерживались в порядке лишь благодаря неустанным трудам заклинателей, которые из года в год укрепляли почтовые пути защитными формациями и талисманами. Только так удавалось хоть как-то обезопасить путников.
Именно поэтому Ся Цинцю и не стал связываться с обычными земными дорогами, предпочтя наладить распространение через Подземное ведомство.
Пусть Ху Цилан и принадлежал к сословию демонов, его духовная сила едва насчитывала сотню лет накопительного совершенствования, а в арсенале не водилось убойных заклятий. Неудивительно, что до Хуаяна он добрался едва живой, пыльный и изможденный. Лишь благодаря сгусткам духовной веры, полученным после показа «Белой лисы», юноше удалось пару раз выскользнуть из смертельных ловушек.
Оценив его изнуренный вид, Ся Цинцю тут же подозвал одного из свободных призраков Улицы Главного Чжуанъюаня и велел проводить гостя в покои Башни Поклонения Луне, чтобы тот мог умыться и отдохнуть.
К следующему вечеру юный лис немного пришел в себя. Ся Цинцю повел любопытствующего Цилана на съемочную площадку. Там уже вовсю собирался народ: Цюй Линьюнь и неупокоенные духи явились заранее, с трудом сдерживая волнение.
Замысел режиссера подходил к кульминации: сегодня намечались финальные съемки «Улицы Главного Чжуанъюаня». Все дальнейшее — монтаж, создание особых чар-эффектов и показы — Ся Цинцю берет на себя.
В заключительной сцене градоначальник Хуаяна, затравленный призраками, оказывается на грани безумия. Настоятели Храма Золотого Тела замечают витающую над ним тьму и укрывают грешника за монастырскими стенами. Лишившись жертвы, неупокоенные духи впадают в ярость. Они штурмуют обитель, дабы свершить месть, что приводит к затяжной схватке с монахами-праведниками.
Ся Цинцю пригласил Цилана на роль композитора картины, поэтому вручил ему свиток со сценарием и привел на площадку — прочувствовать атмосферу и напитаться вдохновением.
Днем лис уже успел бегло просмотреть записи. В общем и целом идея сводилась к понятной притче: «злыдни замучили невинную душу, а та обратилась повелительницей демонов и жестоко отомстила обидчикам».
В его представлении призраки Улицы Чжуанъюань обязаны выглядеть жутко: чудовища с оскаленными пастями, изрыгающие злобу и загоняющие несчастного чиновника, точно дикого зверя.
Но вот Ся Цинцю активировал Технику Внедрения в Сны. Съемочная площадка погрузилась в глубокий сон. Ху Цилан, как его и просили, не стал сопротивляться чарам и позволил затянуть себя в морочный поток.
В следующее мгновение реальность вокруг него рассыпалась. Он очутился в мире иллюзий и грез, сотворенном чужой волей. Время отмоталось на несколько десятилетий назад, оживляя давнюю трагедию.
— Брат Цинцю? — Цилан оглянулся.
Рядом стояли сам режиссер и еще один смертный... Кажется, его звали Цюй Линьюнь — ученик Ся Цинцю и помощник режиссера на этих съемках.
Цюй Линьюнь ответил едва заметным кивком. В эти дни он не только трудился на площадке по ночам, но и усердно занимался в Храме Чэнхуана у своего наставника. Молодой человек успел выковать первую струйку духовной ци, официально переступив порог мира совершенствования.
Впрочем, до могущественных заклинателей ему оставалось как до луны. О восхождении к бессмертию и речи не шло — Чэнхуан Пэй лично проверил его кости и вынес вердикт: духовному костяку не хватает небесной искры.
Да и сам Цюй Линьюнь не питал иллюзий. Даосизм интересовал его лишь как средство создания более совершенных постановок.
— Не тревожься, это лишь иллюзорное царство, — пояснил Ся Цинцю.
Они трое выступали здесь в роли создателей и летописцев, а потому сохраняли ясность ума. Остальные же участники полностью подчинялись законам сна, отыгрывая свои роли под воздействием сценария и инстинктов.
Именно тогда Цилан впервые увидел Владыку Демонов — Госпожу Му, в чьем образе воплотилась затаенная ярость всех сгинувших на этой улице.
В реальности Госпожа Му повелевала неупокоенными духами, а на экране являла собой сгусток непомерной обиды и боли, сочетая роли главной героини и главного злого духа.
Разворачивающаяся сцена изображала седьмой день после гибели, когда призраки возвращаются в мир живых. Неутолимая жажда возмездия привела их к дверям чиновника. Госпожа Му не торопилась даровать ему быструю смерть — она шаг за шагом терзала его разум, превращая градоначальника в затравленного, дрожащего от каждого шороха безумца.
Усадьбу градоначальника затопила непроглядная тьма. Ни единый лунный луч не пробивался сквозь мрачный полог, а в дворовых зарослях вымерли все птицы и насекомые. Вязкая, мертвая тишина давила на уши.
Лишь в глубоких покоях самого хозяина еще теплился огонек. Чиновник мертвой хваткой сжимал защитный талисман, отгородившись от тьмы кольцом сальных свечей. Тусклый желтый свет создавал иллюзию защиты.
Градоначальник с диким ужасом уставился на дубовые двери. Из темноты двора донеслось тихое, размеренное шуршание шагов.
Шаги приближались. Лицо чиновника исказила судорога страха. Он весь подался вперед, вытягивая шею и пытаясь уловить хоть звук, но не смел ступить и шагу за пределы спасительного круга.
Скрип...
Дверь с жалобным стоном распахнулась. По комнате ударил ледяной сквозняк. Язычки пламени метнулись в стороны, забились в агонии. Градоначальник затаил дыхание, в ужасе молясь, чтобы они не угасли.
В колеблющемся свете возник силуэт. Высокая женщина в синих одеждах замерла на пороге. Длинные черные волосы ниспадали на грудь, полностью скрывая лицо. За ее спиной зияла беспросветная бездна мертвого двора.
Цилан с изумлением разглядывал призрак. Ничего общего с клыкастыми монстрами из его воображения! Женщина казалась изящной, хрупкой и бесконечно одинокой.
Госпожа Му не шевелилась. Затем, будто не найдя ничего примечательного, плавно развернулась и намеревалась уйти.
Не успел чиновник перевести дух, как ближайшая свеча вспыхнула ярким пламенем и мгновенно угасла, будто кто-то сжал фитиль невидимыми пальцами.
И вновь раздался этот леденящий душу шуршащий звук.
Высокая синяя фигура медленно обернулась. Сочленения ее тела отзывались сухим, неестественным треском. С каждым поворотом свечи вокруг чиновника гасли одна за другой, погружая комнату во мрак.
Вскинув голову в диком отчаянии, несчастный столкнулся нос к носу с жутким ликом: измазанное засохшей грязью лицо, зашитый грубыми черными нитками рот и кровавые слезы, струящиеся из пустых глазниц.
— Попался!..
— А-а-а! — взвизгнул Ху Цилан и в ужасе выскочил из сна.
Юный лис, доселе не ведавший, что такое страшилки, смотрел во все глаза — и от внезапного кошмара с жутким призраком прямо перед носом у него чуть сердце не выскочило. Мощный выброс адреналина мгновенно развеял чары.
Спустя мгновение Ся Цинцю тоже очнулся. Посмотрев на напуганного Цилана, он виновато улыбнулся:
— Извини, не учёл, что ты с подобным не сталкивался. Забыл предупредить... Сильно перепугался?
Актерами в «Улице Главного Чжуанъюаня» выступали подлинные неупокоенные духи. По уровню кошмара это зрелище затмевало даже «Проклятие» и «Звонок». Неудивительно, что первый в жизни просмотр испугал лисенка до полусмерти.
— Сперва... сперва испугался, а сейчас ничего, — Ху Цилан качнул головой. Он не хотел казаться слабаком.
— И каково твое впечатление от увиденного? — поинтересовался Ся Цинцю. В конце концов, главной задачей оставалось создание музыки.
Тело Небесного Звука делало Цилана уникальным творцом. Мало того что он мгновенно осваивал любой инструмент, так еще и способен был переплавлять собственные чувства в идеальное музыкальное сопровождение.
Для Ся Цинцю подобный талант был ценнее любых драгоценностей.
Режиссер уже представлял, как лис напишет нечто жуткое, чарующее и пробирающее до костей — в духе культовых тревожных мелодий.
— Мне показалось... — Цилан замялся, подбирая слова, — той женщине очень больно. Она... безумно печальна.
— Печальна? — удивился Ся Цинцю. Разве суть Госпожи Му заключалась не в испепеляющей ярости?
— Сам не пойму, — лисенок озадаченно почесал затылок. — Просто почувствовал... Я не могу объяснить словами, но хочу выразить это в музыке.
— Дай мне десять дней, брат. Я напишу для тебя мелодию.