С Цинь Удэ было кончено.
Спектакль «Владыка Янь», устроенный Кун Чэньлоу, заставил его от ужаса выложить все свои злодеяния. В отличие от законов иного мира, где даже чистосердечное признание без доказательств не делает человека виновным, в Поднебесной добровольная исповедь на глазах у толпы зевак весила больше любых улик. Это было неопровержимым доказательством.
Опомнившись и осознав, что его обвели вокруг пальца, Цинь Удэ принялся отчаянно вопить об оговоре. Он кричал, что его заманили обманом, а Кун Чэньлоу — лишь жалкий комедиант! По какому праву какой-то актеришка смеет вершить над ним суд?
Однако в этот момент вмешался человек, появления которого никто не ожидал: им оказался инспектор Су, прибывший из столицы провинции для расследования дела о массовом саморазоблачении хуаянских чиновников.
В своё время Ся Цинцю, вознамерившись покарать взяточников и вымогателей, скупавших билеты на «Белую лису», перевернул всю управу Хуаяна вверх дном. Нарушив покой чиновничества, он привлек внимание самого императорского двора. Именно оттуда и прислали инспектора Су.
Тогда Цинь Удэ, желая выслужиться перед высоким гостем, едва не разорил труппу Кун Чэньлоу, намереваясь принудительно отдарить инспектора девой Сяо Цуи — Кун Бися. Но тот всё не приезжал, да и Ся Цинцю своевременно заступился за театралов, так что замысел мерзавца сорвался.
Никто и помыслить не мог, что инспектор Су прибыл в город давным-давно. Скрыв свой чин и вырядившись обычным купцом, он безмятежно жил в Хуаяне, приглядываясь к местным странностям.
Причины мгновенной покорности местных казнокрадов инспектор выяснил быстро. Кто бы мог подумать, что грандиозная встряска в управлении — дело рук «небесного наставника Ся», всего лишь очищавшего город от вредителей! К слову, Су Аньрань и сам успел сходить на «Белую лису». История любви между человеком и лисицей, Ван Хэном и Сяоцуи, растрогала его до глубины души — он даже сложил несколько поэтических строф, дабы излить охватившие его чувства.
Инспектор уже намеревался раскрыть инкогнито и закрыть дело, как вдруг Хуаян потрясла новая напасть — бесчинства неупокоенных духов. В результате обрушился местный храм Чэнхуана, а имя городского покровителя оказалось испятнано позором.
Су Аньрань не был обычным чинушей; будучи наполовину практиком-совершенствующимся, он прекрасно знал, что духи-покровители реально существуют, и всё, что затрагивает их обители, не бывает мелочью.
Однако не успел он углубиться в расследование, как к нему явился сам Ся Цинцю. Небожитель предложил инспектору официально передать полномочия суда Кун Чэньлоу, дабы тот с помощью представления «Владыка Янь» вывел мерзавца Цинь Удэ на чистую воду.
Ся Цинцю не желал вершить расправу своими руками — это дало бы врагам повод для козней. Подлец мог прибегать к подлым уловкам, но ни юноше, ни Чэнхуану Пэю подобные методы не подобали.
Раз Цинь Удэ оставался смертным, следовало покарать его законами Поднебесной. Судя по тому, как его прадед-судья покрывал безнаказанность правнука, да и по попыткам растоптать жизнь Кун Бися, на нем живого места от грехов не было.
Сведения о настоящем чине инспектора Ся Цинцю добыл через прислугу из усадьбы Чэнхуана. Нелицеприятное же прошлое Цинь Удэ всплыло благодаря прикормленному им призраку и духам неупокоенных жертв, томящимся в Городе Напрасной Смерти. В этом мире концепция «мертвые молчат» не работала: пока душа жертвы не развеялась по ветру, виновник не сумеет откреститься от содеянного.
Разыграть спектакль с поддельным Владыкой Янь пришлось лишь по одной причине: на руках у них имелись лишь показания призраков, но не было ни единой улики, имеющей силу в земном суде.
Впрочем, дерзнуть примерить лик самого Владыки Яньло в мире, где реально обитают боги и духи... Поначалу Ся Цинцю тревожился, не станет ли это святотатством. Однако, посоветовавшись с Кун Чэньлоу и даосом Шоу Юанем, он убедился, что страшных карательных мер небес не последует.
Когда же юноша заговорил об этом с Юэ Си, тот и вовсе ответил коротко: если Владыка Подземного Царства решит выказать недовольство, он лично с ним рассчитается.
Получив надежную поддержку, Ся Цинцю окончательно успокоился и доверил дело Кун Чэньлоу.
И впрямь: для старика Куна роль Владыки Янь ничем не отличалась от выходов в образах Небесного генерала в золотых доспехах или даосского наставника. Кабы небо карало за подобные театральные действа, глава труппы сгинул бы ещё полвека назад, едва ступив на подмостки.
Если углубиться в историю, то само театральное искусство этого мира зародилось из древних ритуалов поклонения духам. В седые времена лицедействовать дозволялось лишь жрецам: надев личины духов и богов, они через пляски, песнопения и священную музыку взывали к высшим силам.
В тот момент жрец переставал быть собой, становясь земным воплощением божества. В ту нескончаемо далекую эпоху люди и небожители общались именно так.
Шли века, древние жрецы и экзорцисты ушли в небытие, а ритуальные действа покинули святилища и шагнули из дворцовых покоев к простому люду. Неизменным осталось одно — право актеров через перевоплощение возвещать о делах божеств.
Оденься Владыкой Янь Чэнхуан Пэй — из-под земли тут же высунулась бы исполинская длань и утащила его в преисподнюю. Попробуй исполнить эту роль даос Чуюнь — о небесном испытании и возвышении он мог бы забыть навсегда. Ну а сыграй Владыку сам Ся Цинцю, ему пришлось бы воочию наблюдать, как Юэ Си сходится в сокрушительной схватке с правителем подземного мира.
И только Кун Чэньлоу мог сыграть Владыку Янь без малейших последствий для себя. Более того, при изрядном мастерстве он мог рассчитывать после смерти на весьма теплое местечко в подземном ведомстве.
Ведь благоговейные мысли и восторги зрителей, вызванные его игрой, питали самого Владыку Яньло!
Ся Цинцю практически не вмешивался в само представление — не считая того, что по его чертежам смастерили бутафорские головы Быка и Лошади, а декорации Зала Яньло юноша спроектировал лично. Ах да, список грехов мерзавца он тоже вытребовал у Чэнхуана... А зелёное пламя вместо белого огня — всего лишь банальная химическая реакция меди и белого фосфора.
Ся Цинцю, право слово, был ничуть не злопамятен!
* * *
Цинь Удэ во всех подробностях выложил свои темные дела, а затаившийся инспектор Су аккуратно занес каждое слово в судейскую книгу. Самого же преступника тут же заковали в кандалы и бросили в казематы. Судя по списку злодеяний, плахи ему было не миновать.
У этого негодяя не водилось ни жены, ни детей, ни старших сородичей. Стоило ему оказаться за решеткой, как могущественный род Цинь в мгновение ока рухнул. Львиная доля богатств отошла в казну — инспектор Су распорядился выплатить из этих средств щедрые компенсации обездоленным жертвам. Остатки разграбила дальняя родня. Деля добро, ни одна живая душа из его клана даже не подумала передать миску соленых овощей сидящему в темнице Цинь Удэ, отчего тот днями напролет исходил бранью, проклиная «неблагодарных тварей».
Поговаривали, будто следует отписать долю имущества и небесному наставнику Ся, однако юноша наотрез отказался.
Он сквитался с мерзавцем ради справедливости и личных счетов, а не из жажды наживы. Запусти юноша руку в чужой кошелек, это выглядело бы как банальный грабеж под прикрытием благих намерений, что совсем не вяжется с честью.
Впрочем, кое-какое «наследство» Цинь Удэ всё же после себя оставил. С крахом его дома развлекательный промысел Хуаяна лишился главной опоры: заведения в кварталах Гоулань Васы опустели, а расписные увеселительные барки на реке встали на прикол. Множество артистов через Кун Чэньлоу принялись искать покровительства Ся Цинцю, надеясь под его крылом заработать на кусок хлеба.
Кого среди них только не было! Сказители, актеры, акробаты, фокусники, кукловоды теневого театра, мастера пороховых марионеток, подражатели голосам, костоправы, гадатели... Голова могла пойти кругом от этого пестрого сборища.
Ся Цинцю радостно принял всех ремесленников. Он даже не заикался об арендной плате или доле с доходов, объявляя, что первые три месяца в Ваши никто не возьмет с них ни медяка — ни за лавки, ни за места в театре. О процентах же решено было поговорить погодя.
Впрочем, Ся Цинцю поставил три строгих условия. Во-первых, категорически запрещалось мошенничать, обманывать люд и сдирать три шкуры с гостей. Даже прорицателям, жившим за счет бойкого языка, дозволялось лишь утешать тревожные души — никаких запугиваний «кровавой карой небес» ради наживы.
Во-вторых, напрочь запрещалась торговля подделками: ни фальшивых древностей, ни «чудодейственных пилюль» или «снадобий невиданной силы». Владельцам съестных лавок под страхом изгнания возбранялось подсовывать протухшую стряпню.
В-третьих, строго пресекались воровство и похищение людей. Площадь Цинцю обречена была стать центром притяжения всей округи, и в людской толкучке артистам надлежало не просто держать руки при себе, но и немедленно доносить юноше о любых замеченных карманниках и умыкателях детей.
Ся Цинцю отлично понимал: подобный люд всю жизнь балансирует на грани закона, то и дело скатываясь от искусства к мошенничеству. Заранее зафиксировав эти правила, он лишил их возможности оправдаться незнанием.
Такие требования никто не назвал суровыми — напротив, они казались невероятно милосердными. Собравшиеся дружно закивали, поклявшись свято блюсти порядок и хранить покой Хуаяна.
Ся Цинцю не питал иллюзий относительно клятв: полагаться на одно лишь честное слово было бы глупо. На роль стражей порядка и смотрителей у него давным-давно имелись идеальные кандидаты.
Разобравшись с делами, юноша направлялся в дальний покой на краю подворья.
Помещение с плотно закрытыми ставнями странным образом напоминало уединенное убежище, где не так давно прятался Цинь Удэ. Ся Цинцю зажег светильник, и ровное пламя выхватило из мрака сооружение, от вида которого у любого поползли бы мурашки.
В центре комнаты возвышался ступенчатый алтарь, удивительно похожий на древнее пирамидальное святилище. Каждую его ступень заполняли бесчисленные алые таблички.
Установленные ровными рядами, они казались бескрайним алым лесом. Массивные плашки из дощечек были украшены резными узорами в виде персиков бессмертия, летучих мышей и тыкв-горлянок, а в центре высечены замысловатые руны.
Дощечки напоминали одновременно поминальные дощечки предков и миниатюрные священные алтари. Выбрав самую большую из них, Ся Цинцю обратился к пустоте:
— Госпожа Му, подскажите годы вашей жизни и смерти.
Из небытия соткался изящный силуэт в лазурных одеждах — призрак госпожи Му.
Поразмыслив мгновение, она назвала нужные даты. Пальцы юноши вспыхнули резцом, оставляя на плашке глубокие следы, и спустя пару мгновений готовая табличка вернулась на пирамиду.
— Никогда бы не подумала, что дождусь дня, когда мне воскурят фимиам... — Взгляд госпожи Му, прикованный к этой «горе алтарей», помутнел от захлестнувших чувств.
Будучи сгинувшим в мучениях духом без единого живого потомка, она полагала, что обречена на нищету и безумие до полного развеивания. И надо же — дожила до собственных поминальных молитв.
— Никакое это не пожертвование, а ваше честно заработанное жалованье, — Ся Цинцю небрежно отмахнулся. — Ни людям, ни духам не следует рассчитывать на даровую милость. Сила — в собственном труде.
Юноша вовсе не занимался благотворительностью: неупокоенным призракам с улицы Чжуанъюаня предстояло отработать каждую дощечку. В этом мире претендовать на его личные подношения могли лишь двое, остальное же — чистый расчет.
Госпожа Му не обиделась на суховатый тон. Напротив, её губы тронула легкая улыбка.
— Как бы то ни было, мы безмерно вам благодарны.