— Что? Мне — и лицедействовать?! Да как такое вообще возможно! — Чэнхуан Пэй вытаращился на Ся Цинцю, не веря собственным ушам.
Только что он пытался выведать у Ся Цинцю секретную технику быстрого сбора искренних помыслов, но получил решительный отказ. Впрочем, иного Пэй и не ждал — задрать цену перед торгом дело привычное, а за просто так подобным никто делиться не станет.
Однако последующие слова даоса полностью выбили его из колеи. Ся Цинцю вовсе не собирался отшивать градоначальника — он предлагал сотрудничество!
Он зовёт его, почтенного городского духа-покровителя, присоединиться к делу и добывать помыслы с помощью собственных талантов!
От возмущения Чэнхуан едва не грохнул кулаком по столу, но, вспомнив, что судейский молоток остался у Военного судьи, лишь метнул на юношу свирепый взгляд:
— Чтобы я подался в шуты и актёришки? Ни за что на свете!
— А кто говорил про сцену? — Ся Цинцю лёгким движением смерил собеседника взглядом и мягко улыбнулся. — С вашей-то наружностью, господин Чэнхуан, едва ли удастся приворожить толпу.
— Дело не в этом! — строгим тоном прервал его Чэнхуан Пэй. — Мне нужны помыслы не ради забавы, а чтобы восстановить «Книгу Жизни и Смерти».
Он без утайки изложил всю суть проблемы.
Списки «Книги Жизни и Смерти», хранящиеся в управах Чэнхуанов, несомненно, вещь важнейшая. Они не только позволяют сверяться со сроками жизни и смертей смертных, но и олицетворяют авторитет Подземного ведомства.
Впрочем, назвать их невосполнимой драгоценностью тоже нельзя — ведь это лишь списки, снятые с истинного подлинника. Имея нужные связи, выправить новый экземпляр не составляло труда.
Вот только на это требовалась благодать фимиама. А точнее — огромное количество помыслов, из которых эта благодать рождается.
Чэнхуан Пэй продолжил:
— Коли уж ты отказываешься раскрыть секрет, так дай помыслов взаймы! В конце концов, в истории с «Книгой Жизни и Смерти» виноваты мы оба.
— Но даже если я открою тебе тайну, сможешь ли ты довериться ей без согласия моего Владыки Зимы?
Ся Цинцю лишь усмехнулся. Он понимал, что долго скрывать уникальность своего метода не удастся. Каждое представление возвращало зрителям добрую половину собранных помыслов в виде чистых эмоций, в то время как традиционные проповеди буддистов и даосов не собирали и малой доли того, что он дарил даром.
Его успехи неизбежно вызовут зависть... Но пока за его спиной стоит Юэ Си, у кого хватит дерзости протянуть лапы к его достоянию?
Лицо Чэнхуана дёрнулось. Разумеется, риска он боялся больше смерти. Однако положение было отчаянным, и чиновнику пришлось отбросить гордость и просить в долг.
Метод не даёшь — так хоть средствами помоги!
Увы, когда Пэй озвучил нужную сумму для воссоздания фолианта, Ся Цинцю лишь развёл руками. В пересчёте на системные единицы Чэнхуану требовалось не менее ста тысяч помыслов!
Ся Цинцю за несколько месяцев непрерывной работы скопил всего чуть больше десяти тысяч, да и те ушли на обновление Системы — в запасе оставались считанные гроши.
Постучав пальцами по столешнице, Ся Цинцю произнёс:
— Я предложил вам выступать вполне искренне, без всякой насмешки. Только речь идёт не о подмостках, а о сочинительстве. О повестях и сказаниях.
— Вы, должно быть, и сами заметили, что мой способ собирать помыслы неизмеримо эффективнее ваших традиционных молитв. Если вам удастся написать захватывающую повесть, которая завлечёт читателей и заставит их с нетерпением ждать продолжения, то за полгода вы легко наберёте нужную сумму для восстановления «Книги Жизни и Смерти».
— Да какой из меня сочинитель?! — с досадой вздохнул Чэнхуан.
При жизни он был изнеженным барчуком из богатого дома, а главным его увлечением были скачки да петушиные бои. Лишь в лютый голодный год он распахнул амбары, раздал всё состояние голодающим и умер от истощения в собственном опустевшем доме. За эту великую добродетель ему и пожаловали место Чэнхуана Хуаяна.
Но из-за такой кончины у него развилась болезненная скупость: он готов был сдирать с подданных три шкуры и постоянно влипал в неприятности.
Заставить такого человека писать книжки? Да он быстрее второй раз с голоду помрёт!
— Писать всё самому вовсе не обязательно, — мягко возразил Ся Цинцю. — Разве вы не способны перемещаться между миром живых и обителью теней? Поговаривают, в Подземном царстве есть Город Напрасной Смерти, где томятся тысячи неупокоенных душ. Сходите к ним, соберите их диковинные, жуткие и трогательные истории, объедините в сборник — неужели это не завлечёт любопытство смертных?
Эта идея пришла Ся Цинцю благодаря знаменитому сборнику «Записки о чудесах из кабинета Ляо» господина Пу Сунлина. В нём насчитывалось почти пятьсот историй, многие из которых автор записал со слов деревенских жителей и странников, а затем обработал и придал им литературную форму.
Хотя «Записки о чудесах» были сборником коротких новелл, они идеально подходили для сказителей, театральных пьес и даже постановок — вспомнить хотя бы «Историю о прекрасной Цяньнюй» или «Отрезанную кожу». В этом мире самосовершенствования подобные сюжеты обречены на невероятный успех.
Пусть Чэнхуан Пэй не обладал изящным слогом Пу Сунлина, зато его истоки были куда достовернее и ярче — ведь добывать сведения из первых уст в самом Загробном мире!
— И... это сработает? — усомнился Чэнхуан. Неужели простые байки и повести способны принести столько помыслов?
— Как вы сами сказали, мы в одной лодке. Не сумеете достать помыслы — сдерут голову с нас обоих. С чего бы мне вас обманывать?
Ся Цинцю вынул Жемчужину Отражения Теней, и над нею клубился лёгкий туман:
— Господин Чэнхуан, вы ведь ещё не видели моё «Сказание о Белой лисе»? Отчего бы не взглянуть?
Чэнхуан Пэй и впрямь не видел спектакля. Обычно он развлекался тем, что невидимым пробирался в кабаки и даровые театры. Но на показы Ся Цинцю продавали билеты, и скупой чиновник ни разу не потратился.
Даже когда он угрожал «подать жалобу» на то, что Ся Цинцю порочит Подземное ведомство, все его доводы строились на слухах и рассказах разгневанных зрителей.
Поначалу Пэй пытался держать фасон. Мол, видов видал немало, плавали — знаем, это простые смертные от незрелости ума рыдают над всякой ерундой.
Однако не прошло и половины показа, как Чэнхуан уже заливался горькими слезами. Разлука супругов заставила его стенать, поиски на Горе Духовных Лис — всхлипывать, а в финале, когда влюблённые вновь воссоединились, чиновник и вовсе разрыдался в голос. Эмоции захлестнули его с такой силой, что помыслы сыпались из него градом, затмевая реакцию десятка обычных смертных.
Ся Цинцю с улыбкой наблюдал за этой картиной. Военный судья, похожий на странный горшок с комнатным растением, молча подошёл к своему господину, с невозмутимым видом похлопал его по спине и протянул шёлковый платок.
Лишь спустя десяток минут Чэнхуан смог взять себя в руки. С опухшими, красными глазами он смотрел, как Ся Цинцю собирает выплеснувшиеся помыслы, и сиплым голосом произнёс:
— Теперь я верю... Такие истории и впрямь куда живее и трогательнее сухого наставления премудрых книжников. Я сделаю всё, чтобы собрать самые невероятные сказания! Правда... слог мой невзрачен, так что без твоей помощи не обойтись.
— Не забудьте заплатить душам за их истории, — напомнил юноша.
— Обязательно, обязательно, — закивал Чэнхуан.
— А насчёт слога не переживайте, я помогу придать историям душевности, — с удовлетворением кивнул Ся Цинцю, мысленно ликуя.
Сегодняшний день принёс богатый улов: мало того что замяли конфликт, так ещё и удалось завербовать отличного автора!
* * *
Ся Цинцю никогда не питал иллюзий, будто сможет единолично построить имперскую индустрию развлечений. Будь у него хоть сотня рук, сколько пьес или книг он сумеет создать? Насколько широк окажется его охват?
Для всего мира это была бы лишь капля в море!
Злобные духи с улицы Главного Чжуанъюаня стали его первым шагом — проверкой, способны ли его произведения зацепить тех, кто стоит выше обычных смертных.
Привлечение Чэнхуана Пэя стало вторым экспериментом: удастся ли с помощью возможностей Системы заманить сторонних творцов?
Если замысел сработает, в будущем его кинематограф, игры, а затем и единая духовная сеть привлекут тысячи талантов, и кто знает — быть может, даже бессмертные небожители обратят взор на его творения!
От этих мыслей у Ся Цинцю дух захватывало.
Помогши Чэнхуану подзаработать на «приработке», Ся Цинцю отвёл от себя угрозу. Теперь всё зависело от того, насколько усердным творцом окажется «писатель Пэй».
Оставалось лишь разобраться с последним пакостником, который до сих пор путался под ногами.
* * *
Все последние дни Цинь Удэ жил в настоящем аду.
Он прятался в глухой комнате без окон, куда не проникал ни один луч солнца. Зато внутри полыхали с десяток толстых восковых свечей, заливавших всё ярким светом и подчёркивавших его испитое, посиневшее от бессонницы лицо.
Опорожнив чашу с успокоительным отваром, Цинь Удэ зажёг благовоние для умиротворения духа. Он валился с ног от усталости, но спать не хотел. Точнее — панически боялся уснуть!
Совсем недавно он подговорил своего прадеда, служившего Гражданским судьёй в Подземном ведомстве, очернить Ся Цинцю и разрушить его новый развлекательный квартал, чтобы принудить лиса вернуться к нему на службу.
Кто бы мог подумать, что могущественный предок-судья не справится с каким-то лисьим оборотнем!
Цинь Удэ знал, что Ся Цинцю владеет чарами, но понятия не имел, что сам Чэнхуан приказал подчинённым обходить даоса стороной! Купец посчитал его обычным демоном, с которым легко расправится бессмертный страж.
Итог оказался кошмарным: поминальная табличка прадеда раскололась, а прикупленные призрачные стражи стали избегать Цинь Удэ, как чумы, лишь шепнув на прощание, что Гражданский судья убит.
Узнав об этом, Цинь Удэ едва не сошёл с ума. Все эти годы он процветал лишь благодаря тайному покровительству предка-божества. Многие из его поверженных соперников на самом деле погибли от незримой руки Гражданского судьи.
Крах столь могущественной опоры уничтожил всю спесь Цинь Удэ. Будучи тварью коварной и трусливой, он сразу решил, что лис начнёт мстить.
Цинь Удэ унаследовал от предка безрассудную и лютую жилку: тот, потеряв «Книгу Жизни и Смерти», замыслил убить Ся Цинцю и забрать его артефакты, а Цинь Удэ решил натравить на оборотня самого Чэнхуана!
Он пустил по городу грязные слухи про градоначальника, рассчитывая мутить воду в пруду, дабы Чэнхуан Пэй ради восстановления чести вступил с лисом в смертельный бой.
Он ждал и ждал, но новостей всё не было. А купленный страж и вовсе шарахался от него, будто от чумного.
Цинь Удэ понял: его последний отчаянный улов провалился.
Боясь, что призрачные стражи придут за его душой, он наглухо заколотил окна и двери, но оставаться в темноте не смел. Он жёг свечи пудами, надеясь прогнать мрак, но это не приносило ни капли покоя.
Он не спал почти трое суток. Его голова бессильно откидывалась назад, пока наконец истощённое тело не взяло своё — купец уткнулся лицом в стол и провалился в беспамятство.
* * *
— Эй! Вставай, негодяй! За тобой пришли!
Не успел он вздремнуть и пары мгновений, как над самым ухом раздался грубый, рокочущий голос, сопровождённый ощутимым толчком в плечо. Цинь Удэ вспыхнул от гнева и резко распахнул глаза.
Но в то же мгновение сердце его чуть не выскочило из груди от ужаса.
Перед ним стояло чудовище с бычьей головой и человеческим телом, держащее в руках массивную цепь.
— Хе-хе, Цинь Удэ, верно? Час твой пробил! Владыка Яньло повелел доставить тебя на суд!
Ещё один сиплый, леденящий душу голос раздался сбоку. Цинь Удэ дёрнулся и увидел второго стража — с лошадиной мордой и человеческим туловищем, держащего тяжёлую колоду-кандалы.
— Кто... кто вы такие?! Как вы дерзнули ворваться в мой дом?! — завопил Цинь Удэ, сделав вид, будто ничего не понимает, а сам стал стеной отступать к двери.
— Мы — Быкоголовый и Лошадиноликий, стражи Подземного царства! Хватаем нечестивцев да влечём их прямо в преисподнюю! Цинь Удэ, творивший зло без меры, куда ты собрался бежать?! — прорычал Лошадиноликий страж и протянул огромную лапу, сгребя купца за шиворот.
— Отпустите! Я ещё жив! За что меня в преисподнюю?! — визжал Цинь Удэ, пытаясь докричаться до слуг, но наглухо заколоченные двери и окна не пропускали наружу ни звука.
— Грехи твои переполнили чашу, и Владыка сократил твои годы. Ты уже мёртв! — отрезал Лошадиноликий. Сжав пальцы на его загривке, страж с такой силой надавил на жилу, что Цинь Удэ мгновенно лишился чувств.
* * *
Когда Цинь Удэ пришёл в себя, он уже стоял на коленях посреди величественного и жуткого зала. Вокруг клубился леденящий мрак, повсюду висели окровавленные пыточные орудия, а факелы горели мертвенно-белым пламенем.
По обе стороны от возвышения висела парная надпись:
* «Пусть ты при жизни был великим злодеем — здесь от страха лишишься чувств;*
Пусть владел искусством обмана Небес — вошедши сюда, не утаишь ни помысла!»
Узрев эти строки, Цинь Удэ лишился последних остатков духа и чуть снова не рухнул без памяти. Но призрачные стражи подняли тяжёлые дубины и сжали его с обеих сторон так, что он взвыл от боли.
Подняв взор, купец увидел: по левую руку стоят Чёрный и Белый Учаны, по правую — Быкоголовый и Лошадиноликий. Чуть ниже застыл судья с прошивающим насквозь взором, а в центре на высоком троне восседал бородатый Владыка в чёрных одеждах.
Голос Владыки раскатился по залу громовым раскатом:
— Кто предстал перед нами? Назови своё имя!
— Ни... нижайший раб... Цинь Удэ! — затрепетал купец, цепенея от ужаса. Он и помыслить не мог, что действительно окажется в Зале Яньло.
— Цинь Удэ... Ведаешь ли ты, в чём твоя вина? — сурово спросил Владыка.
— Пощадите, Владыка! Я чист, я не знаю за собой никаких грехов! — со лба купца градом сгрудился пот, но наглый ум судорожно искал спасения во лжи.
— Хм! Так я и знал, что ты станешь запираться! — Владыка гневно качнул головой, и белое пламя факелов мгновенно вспыхнуло ядовито-зелёным. — Судья! Огласи список его злодеяний!
— Слушаюсь! — Судья сделал шаг вперёд и развернул свиток. — Двадцать девять лет назад Цинь Удэ притеснял овдовевшую невестку и присвоил наследство брата. За сие преступление ему уготован Ад Горы Ножей! Двадцать пять лет назад он продавал гнилое сукно под видом шёлка и довёл до самоубийства торговца Ван Шэна. За сие — Ад Змеиной Норы! Восемнадцать лет назад он разорил своего соперника Ли Шэна и, сговорившись с Гражданским судьёй Хуаяна, уничтожил улики. За сие — Ад Расквашивания Колёсами...
Слушая, как Судья с беспощадной точностью перебирает его грехи и сулит ужасающие пытки, Цинь Удэ дрожал крупной дрожью, едва не лишаясь рассудка от страха.
Не дав судье дочитать, он возопил во всё горло:
— Не надо! Владыка! Я сознаюсь! Я раздам всё имущество нищим! Молю, яви милосердие!
— Так это и впрямь твоих рук дело? — Владыка чуть усмехнулся. — Смотри же, перед Залом Яньло лгать не дозволено!
— Виновен! Покаялся! Всё правда! Но я искуплю грех! Мои несметные богатства я обращу в жертвенные деньги и фимиам для вашего служения!
Цинь Удэ льстиво взглянул на Владыку, надеясь купить пощаду.
Но Владыка лишь повернулся в сторону и проговорил:
— Вы всё слышали? Он сознался во всём сам.
— Значит, тот, кто намеревался спалить владения Небесного наставника Ся, был не злобным духом и не Чэнхуаном, а вот этим негодяем!
Цинь Удэ обомлел. Вдруг зловещий Владыка изменился в лице...
А в следующее мгновение «жуткий» Зал Яньло на его глазах просто растаял! Оказалось, что величавый дворец был лишь декорацией из чёрной ткани и бутафории.
«Страшные» Чёрный и Белый Учаны, Быкоголовый и Лошадиноликий принялись смывать грим, превращаясь в актёров театральной труппы Кун.
А «Владыка Яньло» снял венчик, открыв до боли знакомое лицо. Это был Кун Чэньлоу — глава труппы, которого Цинь Удэ когда-то прижимал к ногтю, пытаясь силой забрать его дочь!
За пределами съёмочной площадки стояли сотни жителей города Хуаян, с пылающей ненавистью взирающие на разоблачённого злодея!
— Кун Чэньлоу... Ты... ты перехитрил меня!