По-хорошему, Юэ Си следовало бы отказаться, однако, встретившись взглядом с юным лисом — преданным, искренним и молящим, — он так и не смог произнести «нет».
Во всём поднебесном мире сыскался лишь один-единственный обладатель столь редкого и уязвимого тела. И то, что юноше приходилось выживать, цепляясь за чужие помыслы, частично лежало и на совести самого бога... В конце концов, прошение пустяковое. Почему бы и не уступить?
Если бы Юэ Си действительно вознамерился сойтись в схватке за престол Бога Зимы, никто не сумел бы встать у него на пути. А ненадолго примерить чужую личину — что ж, для лисенка это окажется весьма полезным.
Юэ Си скупо кивнул:
— Делай то, что задумал, и не опасайся чужих козней. Если потребуется помощь — только скажи.
— Помощь нужна прямо сейчас! — едва услышав согласие, подхватил Ся Цинцю. Все страхи, будто Владыка укажет ему на дверь, мгновенно испарились. — Юэ Си, не хочешь сыграть роль в нашей пьесе?
Божество едва не лишилось дара речи:
— Что?..
— Лица показывать не придётся! — торопливо пояснил лис, заметив его замешательство. — Нужна лишь тень. Или хотя бы один-единственный возглас. Понимаешь, я создаю свои спектакли с помощью иллюзий. А выткать в призрачном мире образ настоящего, подлинного бога... На это уйдёт непомерно много ментальной силы!
Ся Цинцю полагался исключительно на иллюзорное искусство, заменявшее ему любые декорации и волшебство. Но платой за эти эффекты становились собранные им помыслы.
Он скрупулёзно воссоздавал призрачные картины, опираясь на собственную память: чем отчетливее он помнил предмет или явление, тем меньше духовных сил требовалось на его воплощение и тем естественнее смотрелась иллюзия. Если же приходилось созидать то, с чем он едва был знаком — или вовсе никогда не видел, — траты возрастали многократно.
Его работа походила на сборку мозаики из нитей памяти. Каждую деталь требовалось выточить, отшлифовать и наполнить жизнью, расходуя на обработку личные чары.
Зачерпнуть из воспоминаний образ ресторана КФС для него не составляло труда. Но вот наделить призрачную еду подлинным вкусом и ароматом — совсем иная глубина затрат. А уж попытаться с нуля слепить из тумана лик Владыки Зимы... На это не хватило бы и океана людских помыслов.
Ради безупречной достоверности ему жизненно требовалось участие Юэ Си. Пусть даже самая малая его часть.
— Правда, достаточно будет лишь едва заметной тени, — Ся Цинцю с надеждой поглядел на него, оставив между кончиками пальцев крошечный зазор.
Глядя на его горящие азартом глаза, Юэ Си словно наяву увидел, как под покровом иллюзий победно и лукаво помахивает пышный лисий хвост.
— Ну хорошо.
Юэ Си сдался. Он поднял кубок и слегка качнул его навстречу лившемуся из окна ночному светилу, зачерпнув пустой посудиной призрачный лунный отблеск.
Прикоснувшись к хрустальному краю, он вдохнул жизнь в этот свет. Подобно проклюнувшемуся зерну, сияние выбросило побег, и в то же мгновение на глазах у лиса выросла изящная веточка османтуса, будто выточенная из хладного нефрита.
Юэ Си протянул нефритовую ветвь юноше:
— В ней заключено моё дыхание. С её помощью ты сможешь соткать мою личину. Кроме того, в час смертельной опасности она способна трижды явить мою силу — защитит от врага и убережёт твою жизнь.
Опустив взгляд на подарок, он добавил:
— Она послужит тебе верным знаком. Стоит предъявить её знающим людям, и ни одна тварь не дерзнёт тебя обидеть.
Ся Цинцю бережно принял ветвь, и сердце его затопила волна глубокой благодарности. Он просил лишь капли божественного присутствия, а получил столь неоценимый дар! Знамение подлинного бога... Даже не ведая всех тонкостей этого мира, лис прекрасно понимал, какую непомерную ценность держит в руках.
— Я не стану попусту расходовать её силу, — Ся Цинцю сжал веточку в ладони, давая молчаливую клятву: он сделает всё, чтобы имя Юэ Си прогремело на весь мир и он стал самым почитаемым среди богов!
* * *
Теперь, когда всё было готово, оставалось главное — написать рукопись.
В голове Ся Цинцю таились тысячи замыслов, принесённых с Голубой звезды. Но, помня о пропасти между двумя мирами, он рассудил, что надежнее начать с классической истории о самосовершенствовании и небожителях.
Во-первых, здешний театр сплошь состоял из сказаний о бессмертных даосах, а простые людские сердца пылали искренним трепетом перед высшими силами. Тот же Ван Пин едва не молился на него, принимая за «маленького небожителя».
Во-вторых, если уж вознамерился вознести веру в Юэ Си и приумножить число его почитателей, следовало прославить его имя со сцены. И парящие в облаках даосские сказания подходили для этого идеально.
Сказаний о богах, демонах и духах в его памяти припасено было без счёта: «Путешествие на Запад», «Возведение в ранг богов», «Восемь бессмертных пересекают море», «Сяньцзян спасает мать»... Достаточно выплеснуть на бумагу любое из них, чтобы произвести в здешнем театральном мире настоящий оглушительный взрыв!
И всё же на первых порах не стоило браться за столь великие замыслы. Разумнее начать с того, что ближе всего любому человеческому сердцу — с истории о любви, не требующей немыслимых затрат.
Сколько Ся Цинцю ни присматривался к здешним подмосткам, всё сводилось к ратным подвигам даосов, изгнанию бесов да восхвалению буддийских истин. Это походило скорее на сухие назидательные притчи, чем на живое представление.
Но главным изъяном оставалось полное отсутствие любовных историй!
Ся Цинцю был искренне изумлён. На Голубой звезде сказания о любви во все времена оставались вершиной театрального искусства, а здесь о них словно и не слыхивали!
Подобное упущение требовалось срочно исправить.
Перебрав в уме десятки легенд о небожителях и смертных, Ся Цинцю остановил выбор на истории о союзе человека и лесного духа.
Сказания о любви между смертным и нечистью всегда занимали особое место. В отличие от привычных чувств двух людей, между ними вставала пропасть: разница в происхождении, неровность веков жизни, узы смерти, слабость одного и могущество другого. Каждый шаг на этом пути давался с боем, и сердечные терзания влюблённых заставляли зрителей переживать с утроенной силой.
Ся Цинцю не сомневался: когда здешние зрители станут с замиранием сердца следить за судьбой героев, поток испускаемых ими помыслов переполнит все чаши!
Вспоминая, как сам в детстве проливал слёзы над великим сказанием «О Белой Змее», он до сих пор помнил тревогу за Сужэнь и её мужа, и ту ненависть, что вызывал старый монах Фахай. А уж когда героиню заточили в башне Лэйфэн, Ся Цинцю плакал так горько, что настоятелю приюта пришлось долго успокаивать его.
Пусть в этом мире между людьми и демонами не было кровавой вражды, относились они друг к другу с холодной отчуждённостью. Вспомнив, как даос Чуюнь с порога вознамерился прогнать его, Ся Цинцю окончательно убедился: нужно написать историю, способную изменить отношение к лесной братии.
В конце концов, он и сам был из рода лис. И дабы в будущем, когда к нему придет слава, соперники не попытались уязвить его из-за происхождения, следовало заранее подготовить почву!
Немного подумав, он вывел на чистом листе бумаги два слова: «Белая лиса».
Выбор пал на лисий род не случайно. Во-первых, это обеляло его родичей, а во-вторых, облик обольстительных лисиц славился на весь мир — выбери он иное племя, зритель мог бы и не поверить.
Образом главной героини послужила его сородичка, носившая среди людей имя Сяо Цуи. В молодые лета, спустившись в людской мир, она по неосторожности отдала своё сердце бедному торговцу.
Она не стала покидать любимого. Приняв человеческий облик, лисица стала ему верной женой.
Подобно легендарной Белой Змее, Сяо Цуи всеми силами помогала супругу. За считанные годы скромный лавочник превратился в самого богатого человека в округе, и любовь их, казалось, лишь крепчала.
Но между ними стояла неодолимая преграда. Сяо Цуи сказывалась больной и не способной понесть плод. Тайный союз со смертным и без того нарушал древние уговоры, а уж рождение полукровки считалось тяжким грехом. К счастью, муж искренне любил её и отказывался брать молодых жён.
Объявив всем, будто вина лежит на нём самом, он тайком искал лекарей и знахарей, надеясь найти снадобье для зачатия. И эти поиски сыграли с ним роковую шутку — он вышел на даоса, владевшего истинными чарами.
Тот даос, подобно суровому монаху из легенды, с первого взгляда распознал в молодице лесного духа. Торговец поначалу не верил, но поддался речистым уговорам.
Праведник вручил ему заговорённый талисман: если жена его — оборотень, бумага сменит цвет. Вернувшись домой, муж испробовал чары, и Сяо Цуи прямо на его глазах обратилась в лесную зверушку!
Священная лиса находилась под покровительством Владыки Луны, и даос не дерзнул лишить её жизни. Однако он изгнал оборотня из людских земель, запретив ступать в подвластный ему город.
Сяо Цуи горько молила о пощаде и отдала свою внутреннюю пилюлю, взращённую веками молений, лишь бы получить позволение взглянуть на мужа в последний раз.
Она вновь приняла человеческий облик, облачившись в то самое платье, в котором они впервые встретились. Но в глазах супруга увидела лишь ледяной ужас. Сяо Цуи всё поняла, но всё же попыталась позвать его с собой в горы, где они могли бы жить неразлучно.
Будь он прежним нищим торговцем, он, не раздумывая, ушёл бы вслед за ней. Но теперь, владея несметным богатством, он не пожелал бросать свой дом. Более того — достал данный даосом талисман, намереваясь прогнать лисицу.
Лишь тогда её сердце окончательно хладдело. Обратившись лисой, она вернулась в родные чащобы и вот уже почти две сотни лет не ступала в мир людей.
Только пересказывая эту историю молодым, она роняла тихую слезу. Когда лисята спрашивали, таит ли она злобу на того торговца, Сяоцуи лишь качала головой.
Она не винила его за слабость и страх. Лишь проклинала свою горькую долю, не давшую встретить человека с истинно великой душой.
Пока длилась их сказка, чувства были чисты. Но стоило тайне открыться — и остался лишь прах. Пропасть между человеком и демоном оказалась непреодолимой. Сяоцуи страдала от этой разделяющей нити и оттого, что муж не сумел ей довериться.
И подобных трагедий в лисьем роду таилось без счёта.
Ся Цинцю брался за эту рукопись, желая переписать судьбу.
История начиналась с того, как юный спасает израненную белую лисицу. Смышлёный зверёк запоминает лик своего спасителя и клянётся отплатить за добро. Спустя годы мальчик превращается в нищего лавочника, а лисица принимает человеческий облик и под именем Сяо Цуи спускается с гор. Она умна, но совершенно не знает людских обычаев, а потому её помощь сопровождается множеством курьёзных и трогательных промашек.
Ся Цинцю щедро выплеснул на страницы приёмы из романов Голубой звезды. Встречи, робость, признания — вся первая половина рукописи буквально лучилась нежностью и теплом. В конце концов герои сыграли свадебку!
Но в сказании о любви человека и духа не обойтись без горьких испытаний. Если вначале зритель отдавал свои помыслы умилению, то во второй половине драмы слезы должны были литься рекой.
Ся Цинцю резко сменил тон повествования!
Желая исцелить жену от недуга, торговец по незнанию накликает беду — зазывает даоса. Но тот пришел не ради спасения: за святыми речами таится жажда завладеть богатством лавочника и изгнать лисицу.
Даос вручает мужу талисман, обманом уверяя, будто это целебная молитва. И когда Сяо Цуи под действием чар обращается в лису, торговец не бежит в страхе! Он прижимает израненного зверька к груди, сгорая от раскаяния и боли.
А когда даос является в дом, обвиняя жену в нечисти, муж выставляет его прочь. В пьесе он перестаёт быть трусом — он встаёт на защиту той, кто ему дорога, как истинный муж.
Желая избавиться от оборотня и прибрать к рукам дом, даос подкупает подземных слуг, и те выкрадывают душу торговца. Чтобы вырвать любимого из лап смерти, Сяо Цуи ранит призрачных стражей и совершает тяжкий грех, за что её уволакивают в Подземное царство Иньцао.
Торговец очухивается в своём теле. Узнав о беде, он отправляется в опасный путь, преодолевает чащобы и приходит к горе Духовных Лис, умоляя сородичей о помощи.
И именно здесь на сцену выходит молодой лис из клана Цинцю — роль, которую Ся Цинцю написал для самого себя. Он указывает смертному путь к единственному, кто способен распутать этот узел — к таинственному Владыке Зимы.
Здесь и вступал в игру Юэ Си. В пьесе он представал могущественным, сокрытым во тьме веков и милостивым божеством.
Такой способ прославления куда тоньше и возвышеннее, чем прямое явление «божественного генерала», коим хвасталась школа Золотого Сияния. Выводить образ своего покровителя на подмостки для банальной драки — значит лишать зрителя тайны и выжигать интерес.
Когда зритель знает про бога всё — каков он в гневе, какова его сила и слабость, — не остаётся места для трепета и домыслов.
А вот когда Владыка Зимы появляется лишь на мгновение, чтобы одним повелением разрешить беду, раздирающую сердца героев, у читателя невольно рождается вопрос: насколько же он могуч? Какова его история?
Такой интерес разгорается ярче любого прямого восхваления!
К тому же людской народ во всех мирах жаждет счастливого исхода. И божество, дарующее спасение в самый безнадёжный миг, обречено на любовь народную.
Тронутый чистотой человеческой любви, Владыка Зимы прощает героям их союз. Он укрощает злого даоса, сходит в подземные чертоги к самому Владыке Яньло и добивается обеления имени Сяо Цуи. А коварный даос и продажные стражи за свои грехи отправляются в преисподнюю на сотню лет.
Завершалась драма возвращением супругов в родной дом, где они в согласии прожили до глубокой старости. И лишь проводив мужа в последний путь, Сяоцуи вернулась в родные горы.
Ся Цинцю потратил три дня, пока не поставил последнюю точку.
Глядя на еще не просохшие чернила счастливой развязки, он тихо вздохнул. Этот конец был неисполненной мечтой Сяо Цуи, и написанные строки стали данью её прежней боли.
Если бы тот лавочник проявил хоть каплю такой же отваги, она бы ни за что не покинула его.
Собрав листы в аккуратный свиток, лис направился к даосу Чуюню.
Увидев на обложке название «Сказание о Белой лисе», Чуюнь прищурился. Неужто Ся Цинцю задумал обелить своих сородичей?
В его душе вспыхнуло надменное сомнение: что путного может сотворить лесной оборотень? Разве сравнится это с эпическим полотном «Божественный генерал покоряет демонов», написанным братьями из школы Золотого Сияния?
Однако не успел он прочесть и пары страниц, как взгляд его прикипел к бумаге, и он уже не смог оторваться.
— Эта рукопись...