Будь сценарий «Белой лисы» похож на наивные пьесы вроде «Божественного генерала, покоряющего демонов», даос Чуюнь, возможно, с удовольствием следил бы за игрой труппы главы Куна.
Но, прочитав рукопись Ся Цинцю, он кардинально изменил мнение. Старый театрал с его традиционными ужимками никогда бы не сумел передать глубину истории о белой лисе.
Театр в этом мире служил лишь орудием пропаганды для буддистов и даосов, разительно отличаясь от театрального искусства Голубой звезды. Дай местным подмосткам хоть две тысячи лет развития, здесь все равно не появилось бы ничего подобного «Сказанию о Белой Змее» или «Истории о китайском призраке».
Именно поэтому Ся Цинцю выбрал иной путь: превратить иллюзию в съемочную площадку, а с помощью чар погрузить актеров в роли, заставив их проживать сюжет естественно и органично.
Когда он впервые предложил эту идею, Чуюнь категорически воспротивился. Позволить себе и смертным актерам шагнуть в иллюзорное царство лиса... Для духовных лис, признанных мастеров морока, это означало отдаться полностью во власть Ся Цинцю.
Тогда юноша предложил условие, от которого даос не смог отказаться: он поклялся перед Небесным Дао, что не использует иллюзию ни для чего, кроме съемок.
В этом мире клятвы имели абсолютную силу. Стоило нарушить зарок, данный Небесному Дао, как с небес тут же обрушивались раскаты карающей молнии Девяти Небес, испепеляя святотатца дотла.
Рассказывали, что в древности один могущественный демон-небожитель достигнул почти неразрушимого тела. Посчитав, что Небесное Дао не сможет его уничтожить, он дерзко нарушил клятву... В наказание молнии Небесной Кары били его три сотни лет, пока тот не сгорел в муках, а прах его не развеялся по ветру.
Убедившись, что Ся Цинцю не боится гнева Небес, и будучи плененным гениальностью «Белой лисы», Чуюнь уступил и согласился сыграть роль ученого Ван Хэна.
Заручившись его согласием, Ся Цинцю отправился к Кун Чэньлоу. Договор заключили быстро: Ся Цинцю нанял всю труппу целиком — самого главу Куна, его дочь Кун Бися, четверых взрослых актеров и шестерых юных учеников.
Чуюнь поначалу недоумевал. В «Белой лисе» именованных персонажей было немного — главным образом Сяо Цуи, Ван Хэн да У Даолин. Что же до массовки, Ся Цинцю заранее предупредил, что создаст ее с помощью чар.
Зачем же требовалось столько народа?
Ся Цинцю не стал вдаваться в подробности, однако правда заключалась в том, что ему требовалось пополнить «библиотеку материалов».
Сотворяя иллюзорный мир, лис должен был опираться на картины и вещи, которые видел своими глазами. В противном случае ему пришлось бы тратить собственную ментальную силу — словно расходовать драгоценную энергию — на конструирование каждого предмета с нуля.
Сюжет «Белой лисы» разворачивался в основном среди шумных людских улиц. Ся Цинцю плохо знал жизнь обычных смертных в этом мире, и запас его визуальных образов был скуден.
Другое дело — театральная труппа Кун. Годами кочуя по городам и весям, а в молодости побывав даже в столице, старик Кун накопил в памяти богатство городских пейзажей и бытовых деталей. Ся Цинцю мог без труда заимствовать эти воспоминания для воссоздания достоверной обстановки.
Звучало это необычно, однако для мастеров иллюзий подобный прием считался базовым — ведь главная цель чар морока заключалась в том, чтобы обмануть жертву знакомыми образами. Лис, не умеющий черпать материалы из чужой памяти, был бы просто умельцем-недоучкой.
Впрочем, рыться в чужих тайнах ради забавы Ся Цинцю не собирался. К тому же клятва перед Небесным Дао строго запрещала любые злонамеренные помыслы.
* * *
Уладив все с Чуюнем, Ся Цинцю принес рукопись Кун Чэньлоу.
Старый глава труппы в последние дни не находил себе места: с одной стороны, боялся остаться без гроша, с другой — сгорал от любопытства. Едва Ся Цинцю появился на пороге, старик выхватил свиток и погрузился в чтение.
В юности он был неграмотен и заучивал первые пьесы со слов наставника. Лишь начав самостоятельную жизнь и столкнувшись с горечью невежества, он выучился грамоте.
В познаниях ему было не сравниться с даосом Чуюнем, но в вопросах сценического искусства его чутье оказалось куда тоньше.
Прочтя первую же страницу, глава Кун понял: эта пьеса в сотни раз превосходила и «Божественного генерала», и «Небесного наставника, покоряющего демонов»!
История «Белой лисы» в иные времена, возможно, и не показалась бы невероятной, но для эпохи, не знавшей драматических поворотов, сюжетных твистов и глубоких чувств, она обладала силой сокрушительного взрыва!
Проведя на сцене большую часть жизни, старый актер обладал чувствительной душой. Сценарий Ся Цинцю, словно натягивая невидимые нити, увлек его за собой: старик искренне радовался счастью Ван Хэна и Сяо Цуи и скорбел над их невзгодами.
Он дочитал до самого конца. Выражение его лица непрестанно менялось, а когда на страницах Ван Хэн угас от старости, а Сяо Цуи с разбитым сердцем вернулась в горы, старый актер не выдержал. Он уткнулся бородатым лицом в стол и громко, неудержимо зарыдал.
Ся Цинцю замер в изумлении. Он сам, сочиняя этот финал, не испытывал подобного потрясения. Неужели этот человек настолько способен к сопереживанию?
— Господин Ван... Госпожа Сяоцуи... Да как же так?! Почему вам не суждено было остаться вместе?! У-у-у-у!
Глава Кун мгновенно превратился в страстного поклонника этой пары. Но не успел он насладиться их любовью, как история обрушила на него жестокий трагический финал. Не привыкший к подобным драмам человек прошлого взмолился, подбежав к Ся Цинцю:
— Господин Ся, скажите, а есть ли надежда, что господин Ван и дева Сяоцуи встретятся в следующей жизни?
— Ну... — Ся Цинцю отвел взгляд. Ему очень хотелось признаться, что печальная развязка задумывалась именно для того, чтобы ранить сердца читателей.
Однако, заметив густые струйки ментальной энергии, поднимавшиеся от головы старика, юноша решил не доводить его до крайности:
— Возможно, позже я напишу продолжение.
«Ага, напишу... когда-нибудь», — мысленно ухмыльнулся он.
— И когда же ждать продолжения? — не отступал старик.
Ся Цинцю слегка прокашлялся:
— Может, для начала обсудим съемки?
— Ах, да! Съемки! — Старик мгновенно опомнился, выпрямился, поправил одежду и серьезно спросил: — Вы хотите, чтобы эту пьесу поставила наша театральная труппа Кун?
В его голосе звучала робость. Он прекрасно сознавал свои возможности: для Хуаяна его мастерства хватало, но в масштабах всей Поднебесной он был никем. А «Белая лиса» явно способна прославиться на весь мир. Старый актер опасался, что просто недостоин такой величины.
— Именно так. Эта пьеса — для вас, — подтвердил Ся Цинцю, но тут же добавил: — Однако предупреждаю сразу: что играть и как играть — решать буду я.
— Вы? — Старик растерялся. С самых юных лет он совмещал в своем лице драматурга, постановщика и главного актера, и с подходом Ся Цинцю знаком не был.
— Иными словами, в этой постановке я буду главным — режиссером. А вы все — лишь актерами.
«Как же так?» — хотел было возразить Кун, но, вспомнив текст «Белой лисы», замялся. Сможет ли он сам, со своим скудным разумением, вытянуть такую историю?
— Я вовсе не сомневаюсь в твоем мастерстве, — мягко утешил его Ся Цинцю. — Просто на этот раз мы применим особый способ. Мы будем играть с помощью бессмертных чар.
— Играть с помощью бессмертных чар? — не понял Кун Чэньлоу.
Ся Цинцю подозвал Чуюня.
— Глава Кун, ты ведь знаешь даоса Чуюня, почтенного ученика обители Сюаньцин?
— Разумеется, знаю, — ответил тот.
— Роль юного Ван Хэна исполнит даос Чуюнь, — улыбнулся Ся Цинцю. — Ты ведь видел постановки школы Золотого Сияния и знаешь, что за многими пьесами стоят даосские или буддийские обители?
Старик горестно кивнул:
— Верно. Большинство моих сценариев куплены у даосов. Стоят они бешеных денег, да еще и ни единого слова в них менять не дозволяется.
Бедность здешнего театрального репертуара кроется именно в этом: кто осмелится переписать духовное наставление древних патриархов?
— За нашей «Белой лисой» тоже стоит могущественная сила! Потому и снимать мы будем по-новому.
— Неужто за «Белой лисой» стоит обитель Сюаньцин? — осторожно спросил старик.
— Вовсе нет! — Ся Цинцю заметил, как переменился в лице Чуюнь, и поспешил объясниться, пока даос не вспылил. — Наш покровитель — Владыка Зимы, тот самый великий бог из нашей истории. А я — лис Цинцю из легенды! Как служитель храма Владыки Зимы, я представляю нашу обитель...
Ся Цинцю запнулся, внезапно осознав, что у того ветхого святилища даже нет названия.
Однако сообразительность не подвела его, и он закончил с гордым видом:
— Наша организация именуется «Культурно-развлекательная компания Цинцю».
* * *
Название «Культурно-развлекательная компания Цинцю» звучало непривычно и странно, но в нем отражалась заветная мечта Ся Цинцю. Он искренне надеялся, что настанет день, когда он создаст грандиозную империю, объединяющую литературу, театр, живопись и игры, перенеся процветание Голубой звезды в этот мир.
Хотя Чуюнь и старик Кун нахохлились от незнакомых слов, расспрашивать не стали. В конце концов, хозяином положения оставался Ся Цинцю. А после того как он безвозмездно передал Куну права на театральную адаптацию «Белой лисы», старый актер и вовсе проникся к нему беспредельным уважением.
Уладив формальности, приступили к подготовке. Прежде всего распределили роли: образ благородного и статного Ван Хэна достался даосу Чуюню, а сам глава Кун взял на себя роль коварного У Даолина.
Старик, правда, опасался: если «Белая лиса» станет известна каждому, не выйдет ли так, что зрители возненавидят его за образ злодея и избьют при встрече на улице?
Ся Цинцю успокоил его, пообещав слегка изменить его облик в иллюзии, чтобы никто не узнал актера в лицо. Отчего-то старый Кун после этих слов выглядел даже немного разочарованным.
Роль главной героини, девы Сяоцуи, отдали дочери главы Куна — Кун Бися. Девушка и сама по себе была хороша собой, а с помощью секретов косметики Голубой звезды и легкого лисьего морока ее красе придали пленительное, чарующее очарование.
Более того, с помощью Системы Ся Цинцю потратил десять единиц ментальной энергии, даровав ее иллюзорному лику поистине неотразимую привлекательность.
Это была функция «Помощь в творчестве», позволявшая за счет ментальной силы усиливать эффекты чар.
Прежде Ся Цинцю получил от Юэ Си две сотни единиц энергии. Израсходовав часть за прошедшие дни и немного пополнив запас благодаря эмоциям Чуюня и Куна, он располагал сотней и девяноста двумя единицами. Потратить десятую часть от этого запаса было ощутимой уплатой, но Ся Цинцю считал каждую единицу оправданной.
Возможность наделить актрису деятельной, «способной пленить государства» красотой на Голубой звезде заставила бы пластических хирургов рыдать, а гримеров — биться в зависти!
Местом для съемок выбрали не сам Хуаян, а уединенную горную долину неподалеку, которую приметил Чуюнь. Разбив там лагерь, Ся Цинцю велел всем приготовиться: настало время сотворить великие чары.
Сцен в «Белой лисе» было множество, а Ся Цинцю стремился к совершенной достоверности. Чтобы воплотить весь замысел, потребовался бы иллюзорный город размером с половину крупнейшей киностудии, да еще и удерживать его долгое время. С подобным не справился бы не то что столетний лис — даже тысячелетний демон был бы не в силах.
Но если не хватало собственных сил, это не означало, что у него нет иного пути!
* * *
Ся Цинцю омыл тело, воскурил благовония, облекся в праздничные одежды и ступил на край утеса, возвышавшегося над долиной. Юноша ниц склонился перед сиявшим в небесах лунным диском.
Затем, легко оттолкнувшись от края пропасти, он взмыл в воздух.
Под серебряным светом ночного светила он закружился в дивном, завораживающем Танце духовной лисы!
Ся Цинцю был облачен в алое одеяние, его босые стопы касались самого воздуха. На запястьях и щиколотках бряцали изящные золотые браслеты, издавая тонкий перезвон при каждом движении. В его па сплетались демоническая таинственность и чистая, возвышенная молитва. Гибкий, тонкий стан юноши двигался с величавой грацией, напоминавшей священный обряд древних жрецов, ублажавших незримое божество.
И по мере того как разворачивался этот танец, тучи, застилавшие небесный свод, расступились. Луна вспыхнула ослепительным, чистым светом, и плотный луч лунного сияния упал прямо на Ся Цинцю.
В следующее мгновение юноша указал перстом вниз, в глубину долины.
Густые туманы завихрились в ущелье, и из подступающей дымки прямо на глазах изумленных зрителей поднялся величавый город — точная, безупречная копия древнего Хуаяна!