Спектакль «Три битвы Лю Суна с Богом Луны» продержался на сцене всего пару дней, после чего показы неожиданно прекратились.
Сюжет «Трех битв», выстроенный по образцу «Белой лисы», был весьма неплох. Пусть ему и не хватало того завораживающего величия, но жителям Хуаяна постановка запомнилась.
Заметив, что представление сняли с репертуара, горожане решили, будто у главы труппы Цюя произошла беда. Кое-кто из заядлых театралов даже пришел к нему лично — расспросить, не пакостят ли перешедшие дорогу завистники. В Хуаяне эти люди имели вес и вполне могли поставить на место любых городских задир.
Благодаря благодати, оставленной Ся Цинцю после «Белой лисы», все в Хуаяне — от вельможных господ до простых ремесленников — пристрастились к театру. Пусть многие поначалу лишь искали духовной пользы, их искренний эмоциональный отклик питал постановки. Так или иначе, зрителей в городе стало неисчислимо много, и даже приезжий Цюй Линьюнь успел ощутить на себе их теплое расположение.
Растроганный глава труппы Цюй искренне поблагодарил горожан, но от помощи вежливо отказался:
— Никто меня не принуждал. Просто в «Трех битвах» обнаружились недопустимые изъяны, да и в руки ко мне попала новая пьеса. Вот я и решил пока снять прежний спектакль.
Пьеса считалась добротной, поэтому зрители искренне удивились: что за изъяны нашлись в столь слаженном сюжете? Да и о чем расскажет новая история?
Цюй Линьюнь скрывать ничего не стал:
— Сюжет «Трех битв» чересчур предвзят. Главный герой, Лю Сун, хоть и не обделен умом да храбростью, виновен в вероломстве. А жрец Бога Луны, соблазнившись чужой красотой, пошел на предательство — что есть явный грех против долга.
В оригинале Бог Луны не совершил ни единого злодеяния. Даже его наказания не были прямыми разящими ударами; все, что ощущали герои, — это мертвенную, леденящую волю, подобную дыханию Бездны.
И Лю Сун не явился на встречу, и жрец бежал прочь лишь из страха перед этим гибельным величием. По сути, Бог Луны в пьесе выступал не отдельным персонажем, а воплощением стихийного бедствия — вроде землетрясения или всепожирающего цунами. Главные герои лишь отчаянно пытались вырваться из-под его тени.
Поскольку история подавалась с точки зрения Лю Суна, и Цюй Линьюнь, и зрители поневоле сопереживали ему, не замечая отвратительной подоплеки.
Однако Ся Цинцю смотрел на вещи иначе. Он ни разу не видел Владыку Луны вживую, но каждый раз, получая щедрые дары за поклонение и изучая «Канон Великого Инь и Темного Мороза», переданный Юэ Си, ощущал незримую заботу. Для него Владыка Луны был не далеким холодным божеством и не просто покровителем лисьего рода, а внимательным, чутким наставником и другом. Разумеется, он не мог позволить выставлять его жестоким тираном.
А стоит сместить угол зрения и лишить Бога Луны ореола пугающего чудовища, как поступки Лю Суна мгновенно становятся подлыми.
Выслушав разъяснения Ся Цинцю, Цюй Линьюнь с ужасом понял: а ведь и правда! Оба главных героя «Трех битв» — отпетые мерзавцы.
В этом и заключается изъян чужих заимствованных рукописей. Будь Цюй Линьюнь автором, он со своими нравственными устоями никогда бы не создал подобного персонажа. Глава Цюй обладал гордой душой художника. Осознав, насколько мотив героя противоречит его собственным понятиям о чести, он проникся к «Трем битвам» глубоким отвращением. Словно проглотил мерзкую муху — особенно если вспомнить, что его труппа уже успела сыграть эту пьесу несколько раз!
Даже если бы Ся Цинцю не запретил постановку, Цюй Линьюнь сам не вышел бы с ней на сцену.
Человек он был прямой, спасать собственное лицо или выгораживать Школу Теневого Сокрытия — истинного создателя пьесы — не стал. Глава Цюй без тайн выложил зрителям все до единого «подводные камни».
Слушатели оказались знатоками театрального искусства. Они умели вникать в суть, а не просто глотать сюжет без раздумий. Едва Цюй Линьюнь разложил все по полочкам, как до них дошло: а ведь и правда, история оставляет мерзкое послевкусие!
Взять силу Бога Луны и нарушить клятву — вероломство!
Жрецу предать своего владыку ради уличного бродяги — измена!
Воспользоваться божественным могуществом для мести за отца, а затем предать благодетеля и втянуть родителя в грех — нечестивость!
Подставить под удар невинного тезку, обрекая того на гибель ради собственного спасения, — бессердечие!
Вспороть брюхо беременной волчице, чтобы спрятаться в ее нутре от ищеек, — жестокость!
Сбежать вдвоем, бросив племя Бездны Ююй на растерзание разъяренному богу, — предательство!
И вот этот никчемный, нечестивый, бессердечный и вероломный предатель смеет зваться главным героем? О нем слагают легенды, и он еще и вознесся в обитель бессмертных?!
Прозрев, зрители ощутили тошноту.
— Глава труппы Цюй! — возмутился один из заядлых театралов. — Раз ты знал, какая грязь кроется в этой истории, зачем вообще выводил её на сцену?
Сказал бы раньше — мы бы глаза не марали! А раз уж показал, зачем теперь осквернять наши мысли подробностями?!
Цюй Линьюнь лишь горько ухмыльнулся. Будто ему самому не было тошно!
— Поначалу я и сам не придал этому значения, — развел он руками. — Вы же знаете, как мы, бродячие труппы, добываем пьесы. Ездим по всему свету, бьем челом перед великими кланами и обителями... «Три битвы» мне передали прямые последователи того самого Лю Суна. Я грешным делом подумал: раз он стал бессмертным, то и помыслы его были чисты. Кто же знал, что под личиной героя кроется такая гниль? Сам бы я не догадался, кабы один высокочтимый эксперт не открыл мне глаза.
— Бессмертный?! — ахнули зрители, мгновенно притихнув.
Каждый из них помнил: все сказания, пьесы и книги берут начало в даосских обителях и буддийских монастырях. За каждой историей стоит фигура могущественного практика. Каким бы никчемным ни казался Лю Сун в пьесе, он оставался настоящим бессмертным, шагнувшим в небесные чертоги.
Мысль об этом заставила горожан прикусить языки. Осуждать персонажа в театре — одно дело, но хулить истинного небожителя не осмелится ни один смертный.
Заметив их замешательство, Цюй Линьюнь поспешил успокоить гостей:
— Не бойтесь. Хотите знать, кто открыл мне глаза на этот позор?
Зрители молчали, и глава труппы торжественно объявил:
— Сам наставник Ся Цинцю!
— Небесный наставник Ся?!
— Господин Ся лично указал на это?!
По толпе прокатился изумленный гул. Страх перед древним бессмертным Лю Суном мгновенно испарился.
В отличие от далеких и холодных богов, наставник Ся был рядом — красивый, великодушный, открытый. Он не только подарил Хуаяну невероятное зрелище «Белой лисы», но и избавил жителей от болезней своими чудесными чарами. В глазах горожан господин Ся обладал непререкаемым авторитетом, а для заядлых театралов и вовсе был непревзойденным кумиром.
Ся Цинцю мог бы сказать, что он сильнее самого Небесного императора, — и они бы повернули головы и поверили!
Пользуясь случаем, Цюй Линьюнь с гордостью выложил главный козырь:
— Не стану скрывать: новую пьесу мне доверил сам господин Ся! Он лично вручил мне рукопись!
Народ ахнул ввек пуще прежнего.
Несмотря на то что Ся Цинцю развернул в городе небывалое строительство, открыл театр и книжные лавки, единственный спектакль, который видели горожане, — это «Белая лиса». Как бы ни была хороша история про лису и как бы ни одаряла она духовной благодатью, частые показы успели приесться. По количеству повторов «Белая лиса» уже соперничала с ежегодными праздничными представлениями на городской площади.
Новость о новой пьесе Ся Цинцю вызвала настоящий фурор. Зрители обступили Цюя, наперебой расспрашивая о сюжете.
Однако глава труппы лишь загадочно улыбался и держал рот на замке. Он лишь намекнул, что новая история превзойдет все существующие жанры и подарит зрителям совершенно невиданный опыт.
Не получив подробностей, горожане тем не менее остались довольны. Разойдясь по Хуаяну, они мгновенно раструбили о слышанном на каждом углу.
В считаные часы по Хуаяну поползли две будоражащие вести.
Первая: Ся Цинцю готовит новый спектакль, и главная роль доверена труппе Цюя.
Вторая: почитаемый бессмертный Лю Сун из «Трех битв» на поверку оказался бесчестным прохвостом, а его последователи из Школы Теневого Сокрытия — укрывателями гнили, из-за чего их имя в Хуаяне моментально смешали с грязью!
* * *
Кто бы мог подумать, что Школа Теневого Сокрытия — весьма влиятельный клан второго ранга, расположенный возле самой столицы, — в одночасье потеряет лицо в далеком провинциальном Хуаяне?
Хотя показы «Трех битв» прекратились, имена Лю Суна и его школы были у всех на слуху. Горожане смаковали подробности за чаем, соревнуясь в остроумии. Под покровительством авторитета Ся Цинцю трепет перед саном «бессмертного» испарился, уступив место презрительному хохоту: «И вот это сумело вознестись на небеса?!»
В мире самосовершенствования людские мыслеобразы и молва порождали мощную духовную силу — ментальные струи. Однако далеко не всякие помыслы шли на пользу. Грязная хула, сплетни и злоба людская несли в себе ядовитую скверну. Такую силу могли впитывать лишь демоны да темные призраки. Для истинного бессмертного принять подобный поток означало отравить собственное духовное тело.
Во всем мире лишь Ся Цинцю обладал уникальным даром очищать и усваивать любые людские помыслы без остатка и вреда для себя.
Лю Сун же не просто не получил от напрасной славы ни капли пользы — ему приходилось тратить собственные силы и духовно замыкаться, чтобы отгородиться от ядовитой хулы, летящей из Хуаяна! Вот почему даосские обители и буддийские школы так строго следили за содержанием пьес и жестоко карали за любую попытку исказить их историю. Они не были земными лицедеями, которым любая дурная слава в радость. Широкая волна людского гнева могла разрушить их духовное основание.
Впрочем, простые жители Хуаяна об этом не задумывались. Лишь настоятель обители Сюаньцин Шоу Юань, тринадцатый принц Су Аньрань да Чэнхуан Пэй осознавали подлинную суть происходящего.
Шоу Юань и Су Аньрань, выслушав краткий пересказ «Трех битв», мгновенно разгадали замысел юного лиса.
Небесный наставник Ся... просто мстит за честь своего божества!
Защита имени своего владыки — священный долг любого последователя. Случись из-за этого тяжба хоть в самом Небесном Дворце, ни один небожитель не смог бы бросить Ся Цинцю упрек.
Но мудрый старый даос Шоу Юань находил ситуацию донельзя забавной. За время недолгого общения с Ся Цинцю старик с его огромным жизненным опытом сообразил: юный лис, кажется, понятия не имеет, кому именно служит на самом деле!
Отдавать дань уважения Владыке Зимы и при этом рьяно заступаться за Владыку Луны... Какая ирония! Шоу Юань предвкушал тот день, когда правда всплывет наружу. Жаль лишь, что сам старик слишком дорожил жизнью, чтобы осмелиться раскрыть юноше глаза.
А вот Су Аньрань, как истинный ученик Учения Высшего Предела, обладал глубочайшими познаниями о древнем мире. Назвать Школу Теневого Сокрытия смельчаками за нападки на Владыку Луны — ничего не сказать!
Бог Луны был не мелочным духом речки или горным божеством, а древним исполином Инь, способным вращать небесные сферы. То, что Школа Теневого Сокрытия просуществовала несколько тысячелетий и не была стерта в порошок лунным лучом, объяснялось лишь вечным великодушием владыки, не желавшего пачкать руки об букашек. И они осмелились сочинять про него такие пасквили?!
Су Аньрань мысленно прикинул: будь он на месте древнего бога, от той школы и пепла бы не осталось. Владыка Луны поистине милосерден, раз позволил своему последователю ограничиться лишь столь мягким внушением!
* * *
Знай Ся Цинцю, о чем судачат эти двое, он бы от обиды всплеснул руками.
Он и не думал подбивать Цюй Линьюня на подобные речи! Юноша лишь в приватной беседе возмутился нелепостью сюжета, желая обелить имя своего покровителя. Все остальное — личная инициатива распекшегося главы труппы.
Настоящая месть Ся Цинцю заключалась совсем в другом: он попросту переименовал самую мерзкую, отвратительную фракцию в своем новом романе в «Школу Теневого Сокрытия».
Думали, только вы умеете писать ядовитые пасквили?!
Работа над книгой потребовала немало сил. Ся Цинцю, переступив через скупость, впервые задействовал системную «Темницу» — Вспомогательный кабинет творчества.
И не прогадал. Кабинет оказался незаменимым помощником для увлеченного писателя!
Завершив рукопись, Ся Цинцю не спешил выкладывать ее на всеобщее обозрение. Сначала он отправил текст в городскую печатню, зародив тираж в несколько тысяч экземпляров, после чего собрал всех сказителей Хуаяна на третьем этаже Башни Поклонения Луне.
Городских рассказчиков набралось не так много — от силы пару десятков человек. Чэнхуан Пэй прийти не смог: он был по уши занят делами Подземного ведомства и Книгой Жизни и Смерти. Собрание возглавили двое старейшин ремесла.
Благодаря созданию «Раздела новелл» Ся Цинцю давно заключил со всеми сказителями официальные договоры. Он избавил людей от нищенского существования, когда доход зависел от брошенных в шапку медяков, и перевел их на постоянный оклад.
Третий этаж Башни Поклонения Луне представлял собой просторный зал, оборудованный под современный рабочий кабинет. В центре возвышалась трибуна, а за ней висела широкая грифельная доска.
Сказители с почтением рассматривали Ся Цинцю. Некоторые видели Небесного наставника впервые. Молодой юноша в алых, словно пламя, одеждах казался воплощением сошедшего на землю небожителя. Едва взглянув на него, люди прониклись искренним трепетом.
— Я собрал вас сегодня, чтобы подвести первые итоги, — произнес Ся Цинцю, когда все уселись по местам. — С самого открытия площади наша лавка держится исключительно на ваших плечах. Спасибо вам за труд.
Сказители замахали руками: о каком труде речь! Работать под крышей, не опасаясь ни зноя, ни дождя, да еще и получать верный кусок хлеба — о таком они раньше и помышлять не смели.
Напротив, их терзала совесть. Лавка стояла полупустой: слушателей хватало, а вот покупателей книг было исчезающе мало. Люди получали жалование и чувствовали себя нахлебниками.
Ся Цинцю проницательно улыбнулся:
— Я знаю, о чем вы переживаете. Лавка приносит мало дохода, и вы опасаетесь, что я решу ее закрыть? Смею вас заверить: даже если продажа книг не принесет ни гроша, лавка продолжит работать. Работайте спокойно и ни о чем не тревожьтесь.
После этих слов многие облегченно перевели дух: слава богу, увольнять не будут!
Лишь один молодой рассказчик — скромный парень, что когда-то вещал перед Су Аньранем, — стеснительно поднялся с места:
— Наставник Ся... Нам правда неловко брать такие деньги. Сказитель кормится языком. То, что вы бесплатно пустили нас под крышу и не берете плату за место, — уже великая милость. Не надо платить нам оклад.
Парень искренне считал, что наживается на доброте Ся Цинцю. В отличие от времен Цинь Удэ, когда за каждый шаг приходилось платить поборы, здесь их осыпали благодеяниями. Как тут брать деньги?
Ся Цинцю мягко отмахнулся:
— Я ценю твою честность, но принижать себя не стоит. Я плачу вам жалование потому, что считаю своими сотрудниками и верю: вы способны принести лавке куда большую пользу.
Молодой сказитель густо покраснел. Ему хотелось возразить, что рассказчик из него паршивый и покупатели обходят его угол стороной. Но поймав на себе строгие, подобные уколам веретена взгляды старших коллег, он испуганно умолк.
— Кхм.
Ся Цинцю легким покашливанием разрядил обстановку, выгораживая смущенного паренька:
— Не стоит недооценивать себя. Мало покупателей в лавке вовсе не из-за вашей плохой работы. Все дело в том, что Площадь Цинцю собрала в одном месте слишком много развлечений, и поток гостей просто распыляется.
Во времена Цинь Удэ увеселения были рассеяны по всему Хуаяну. На востоке глазели на акробатов, на западе слушали оперу, на юге пили вино, а на севере катались на купеческих ладьях. Сказители работали по разным тавернам или просто на уличных перекрестках.
Ся Цинцю же сжал всю городскую культуру в один кулак. На его площади было все: от кукольных театров и еды до захватывающих зрелищ. Естественно, большинство гостей уходило к акробатам и в харчевни, а до сказителей добирались лишь редкие ценители, да и тех делили на два десятка человек.
По сути, сказители переживали настоящий профессиональный застой.
Слушая Ся Цинцю, рассказчики задумчиво закивали: а ведь и правда! Условия стали лучше, но места для маневра — меньше. Раньше они б за уличный угол переругались, а на площади приходилось соблюдать порядок.
Ся Цинцю потому и платил им оклад, чтобы компенсировать эту тесноту.
Обведя присутствующих взглядом, юноша продолжал:
— Однако помимо рассеивания гостей есть и другая причина, почему вы не можете привлечь слушателей. Ваши истории слились в одну бесконечную, одинаковую сухомятку.
«Однотипная сухомятка?»
Сказители не знали слова «типизация», но суть уловили мгновенно. И впрямь... Их сказания, как и пьесы в театрах, рождались исключительно в недрах даосских и буддийских обителей.
Если хроники двадцати четырех династий описывали лишь грызню в царских чертогах, то уличные новеллы этого мира являлись лишь духовной пропагандой духовных школ. Театр мог выехать за счет костюмов, трюков и актерской игры, а вот ремесло сказителя, закованное в строгие рамки запретов, стремительно увядало.
Мужчины в тоске переглянулись. Наставник Ся попал в самую точку. Ремесло зашло в тупик.
В этот момент глаза скромного молодого рассказчика блеснули. Еще при подписании договора он слышал, что господин Ся готовит две новые книги! Первая — «Записки о чудесах Теневой Столицы» Чэнхуана Пэй — мгновенно сделала автора знаменитостью. Неужто сегодня речь пойдет о второй?!
— Кланы и обители присвоили себе исключительное право на сочинительство, — громко произнес Ся Цинцю, постучав по столу. — Вы вынуждены читать их тексты, восхвалять их бессмертных и не смеете изменить ни единого слова! Скажите мне: разве это справедливо?!
— Несправедливо!
— Слишком нагло!
— С какой стати?!
Статус Ся Цинцю придал людям храбрости. Поначалу робкие выкрики переросли в дружный возмущенный гул. Юноша не подливал масла в огонь, но и не останавливал людей, давая им выплеснуть давнюю обиду.
Чтобы получить хотя бы один дозволенный текст, сказителям приходилось выносить нечеловеческие унижения: платить огромные деньги, годами батрачить на монастыри. В глазах практикующих они были не бесплатным орудием вещания, а просителями, обязанными пройти «испытание верей».
Но Ся Цинцю заметил и другое: среди присутствующих набралась пара человек, пытавшихся писать свои истории. Увы, родные и друзья вовремя остановили их, испугавшись «святотатства».
В этом мире, где процветал поиск бессмертия, простая проза о жизни горожан или любви не привлекала слушателей. Единственное, что пользовалось спросом, — сказания о бессмертных и духах. Но писать о них смертные панически боялись!
На небесах восседали боги: Солнца, Луны, Звезд, Гор и Рек. Небожители властвовали над всем. Будто бы любое неловкое слово могло навлечь божественный гнев.
Ходила даже притча об одном писателе, который небрежно описал конфуз некоего бессмертного. В тот же день последователи того практика заявились к нему в дом и испепелили автора заклятьем Пяти Молний.
Эта история мгновенно разнеслась по свету, навсегда отбив у смертных желание брать в руки кисть.
Ся Цинцю насупился и обратился к рассказчику, помянувшему эту притчу:
— Ты правду молвишь? Вы не смели писать свои книги лишь из страха навлечь гнев небожителей?
Мужчина сжался под его взглядом, испугавшись, что ляпнул лишнего:
— Ученики кланов говорят... Бессмертные на небесах видят все три мира. Любая наша строчка мгновенно доходит до их ушей. И если написать неправду — это святотатство, за которым следует небесная кара! И только рукописи кланов защищены: даже если возникнет неприятность, их небесные предки смогут заступиться за нас...
— Ха! — Ся Цинцю издал холодный смешок. — Какая наглая ложь!
Слушатели замерли. Они... правда были обмануты?!
— Все вы знаете, как вывели на чистую воду Цинь Удэ, — продолжал Ся Цинцю. — Глава труппы Кун сыграл Владыку Яньло и выбил из подлеца признание. Скажите, ходил ли глава Кун в кланы вымаливать разрешение на роль правителя Подземного царства?
Рассказчики переглянулись. В мире не существовало ни одной даосской обители, ведавшей делами Владыки Яньло!
— Но ведь того писателя действительно испепелило молнией... — пробормотал кто-то.
— Его убило заклинание обычного практика, а не кара с небес! — отчеканил Ся Цинцю. — Кланы подстроили это, чтобы запугать вас и превратить в своих покорных слуг. Небожителям нет дела до ваших мелких историй, пока вы не сеете злой навет. А вот клятвенные пасквили вроде «Трех битв» как раз и гневают богов! Подлый Лю Сун предал Владыку Луны, а его последователи из Школы Теневого Сокрытия осмелились разнести этот позор по свету. Неужто вы думаете, их небесный предок сможет уберечь их от гнева древнего бога?!
Ся Цинцю с такой силой хлопнул ладонью по столу, что дубовая столешница со скрежетом раскололась надвое!
Юноша улыбнулся и озвучил новость, от которой у присутствующих перехватило дыхание:
— Более того, ровно через год я устрою состязание — подобие императорских испытаний для писателей. Лучшие работы я лично адаптирую в спектакли! Такие же грандиозные, как «Белая лиса».
Победитель сможет превратить свою историю в театральное чудо!
У мужчин перехватило дыхание. Все в Хуаяне знали о «Белой лисе». Это была не просто красивая сказка — это была магия, ожившая на сцене! Чтобы сотворить такое иллюзорное пиршество, требовалась непревзойденная чародейская сила!
Заметив их неистовый восторг, Ся Цинцю подлил масла в огонь:
— А занявший первое место получит не только спектакль. Я предоставлю ему возможность стать практикующим-заклинателем! Любой — сам победитель или его близкий родственник — получит шанс вступить на Путь Бессмертия!
Шанс стать бессмертным?!
В головах сказителей будто грохнул небесный гром. Накал эмоций достигал предела, в мыслях билась лишь одна безумная фраза: «Я стану бессмертным!»
Видя, как у людей краснеют лица и бешено колотится пульс, Ся Цинцю сфокусировал пальцы в знак и выпустил мягкое лазурное сияние. Духовная волна накрыла зал, принеся прохладу и умиротворение. Бешеный стук сердец утих, кровь перестала бурлить, и обессиленные сказители буквально откинулись на спинки стульев.
Ся Цинцю перевел дух. Еще немного — и кто-нибудь из стариков словил бы удар от избытка чувств.
— А теперь успокойтесь, — произнес юноша, незаметно сращивая трещину на столе. — Все поняли мои слова?
— Поняли! — хором ответили сказители, глядя на него с песьей преданностью.
— Запомните: победить будет непросто, — предупредил Ся Цинцю. — Состязание не ограничится Хуаяном. И я не стану выбирать лучшее из худшего. Если ни одна работа не достигнет нужного уровня, награда останется нетронутой.
— Наставник Ся, а какова мера хорошей книги? — подал голос тот самый молодой рассказчик.
Ся Цинцю поднял два пальца:
— Критерия всего два. Первый: увлекательный сюжет, трогающий сердца слушателей. Второй: пригодность для сценической постановки.
Не успели они осмыслить сказанное, как Ся Цинцю хлопнул в ладоши. Из тени за его спиной соткался бледный юноша в старинном одеянии.
Вид у гостя был жутковатый, но присутствие Ся Цинцю успокоило сказителей.
— Это Тан Гоу, призрачный небожитель нашей площади, — представил его юноша. — Он хранит покой гостей и работников. Не бойтесь его.
Осознав, что перед ними не злой дух, а хранитель, сказители вежливо поклонились.
Тан Гоу прижал ладонь к кулаку:
— Приветствую почтенных мастеров. Надеюсь на ваше благосклонное расположение.
— Я призвал Тан Гоу не просто так, — продолжил Ся Цинцю. — Отныне вы будете работать в парах с призрачными небожителями. Они обеспечат вашим выступлениям специальное иллюзорное сопровождение!
«Специальное сопровождение?!»
Мужчины опешили. Это как?!
— Тан Гоу, покажем? — Ся Цинцю раскрыл случайную рукопись и прочел: — «... Ученый Пэн взглянул на куст бегонии в своем дворе и горько вздохнул: "О если б перед моей разлукой с родным домом ты расцвела еще хоть раз!"»
Едва Ся Цинцю произнес эти слова, Тан Гоу взмахнул рукавом. Зал наполнился пятицветным туманом, в котором соткалась живая картина: печальный юноша-ученый замер перед засохшим кустом. И на глазах изумленных зрителей бегония вдруг отозвалась на тоску хозяина и медленно распустила алые бутоны!
«Пречистые небеса! Это что же такое?! Прикажете читать сказания... с живыми картинами?!»
Ся Цинцю задорно улыбнулся:
— Вот вам и второе испытание. Ваши новеллы должны оживать на глазах у зрителей! Лишь то произведение, что заставит народ сопереживать и радоваться, заслуживает высокого звания.
Обычный рассказ навевает скуку? Получите ожившие иллюзии! Ведь каждый призрак — мастер дурманящих чар!
Хотите бессмертия и славы? Тогда засучите рукава и работайте!
Глядя на ошеломленных, восторженных и слегка перепуганных сказителей, Ся Цинцю довольно ухмыльнулся.