Едва Ся Цинцю завершил свой танец, как в глухом горном распадке раскинулась иллюзия города Хуаян. Для простых смертных из театральной труппы Кун это выглядело настоящим чудесным знамением. Впрочем, поражены были не только они: даже даос Чу Юнь застыл как вкопанный. Его божественная способность Созерцающего Ока, способная прозревать любые наваждения, оказалась бессильной перед магией, сотворившей целый город. С подобной иллюзией не справился бы и его наставник.
В глазах Чу Юня юношеский облик Ся Цинцю мгновенно обрёл невероятную, пугающую глубину. Даос невольно подумал, что перед ним чародей, копивший духовную силу не одну тысячу лет.
Не давая ему опомниться, Ся Цинцю спросил:
— Вы готовы?
И, не дожидаясь ответа, он низко поклонился луне. В его ладонях вспыхнул серебристый, дрожащий свет. Ся Цинцю направил этот сияющий поток на Чу Юня и людей из театральной труппы Кун.
Никто не успел и глазом моргнуть, как серебряная волна подсекла их, заставив опуститься на землю, а души их мгновенно перенеслись в призрачный город.
В руке Ся Цинцю откуда ни возьмись появилась небольшая дощечка. На ней было чётко выведено: * «Белая лиса». Сцена первая, феномен первый. Режиссёр: Ся Цинцю*.
— Камера, мотор!
* * *
Сознание Чу Юня затуманилось, тело потеряло вес, а когда туман рассеялся, он обнаружил себя шестилетним мальчишкой. На нём была чистая, хоть и в заплатках, одёжка; в руке зажат серп, а за спиной болтался плетёный короб, доверху набитый целебными травами.
«Я — Чу Юнь, старший ученик обители Сюаньцин из города Хуаян. Я оказался в этом теле из-за заклинания иллюзий».
«Я — Ван Хэн, сын семейства Ван из города Мосюй. Сегодня я ушёл в горы за травами, чтобы продать их и купить рису».
В его голове столкнулись два совершенно разных разума, однако Чу Юнь не потерял себя и мгновенно осознал, кем является на самом деле.
«Значит, я погрузился в иллюзию и превратился в Ван Хэна?»
Чу Юнь помнил сценарий: в первой сцене юный Ван Хэн спасал раненую Сяо Цуи, что и завязывало узел их будущей судьбы.
«Неужели это и есть съёмочный метод Ся Цинцю? Поместить нас в иллюзию, превратить в живых участников и заставить прожить эту историю... Невероятно!»
Но что делать дальше?
Маленький Ван Хэн задумался. Нужно ли ему идти в глубь гор за травами и искать лису? Но куда именно?
Окружающий лес казался абсолютно настоящим, хотя и был сотворён магией Ся Цинцю. Что, если он пойдёт не туда и разминется с лисицей?
Стоило ему об этом подумать, как перед глазами возник полупрозрачный указатель, прокладывающий путь сквозь чащу.
[Даос Чу Юнь, это Ся Цинцю.]
В его сознании внезапно раздался голос. Прежде чем даос успел изумиться, тот продолжил:
[Мы общаемся с помощью душевного чувства, так что вслух ничего говорить не нужно. Просто следуй за подсказками — их видишь только ты.]
Чу Юнь мысленно отозвался:
«Сценарий, диалоги — я могу импровизировать?»
[Если хочешь, импровизируй. В крайнем случае я могу взять управление твоим телом и речью на себя, но тогда всё будет выглядеть менее естественно. А что касается сюжета — скоро сам всё увидишь.]
Чу Юнь кивнул и пошёл вслед за указателем. Вскоре у подножия крутого утёса он действительно увидел лисицу со сломанной лапой.
Это была редчайшая белоснежная лиса, обладающая духовной природой. Завидев маленького Ван Хэна, она забилась в отчаянной попытке уползти, в её глазах мелькнул совсем не звериный испуг.
[Спаси её так, как посчитаешь нужным.]
Чу Юнь немного растерялся, но затем последовал привычкам юного Ван Хэна — достал из короба нужные травы. Рана на лапе лисицы была глубокой, сбежать она не могла и, когда Ван Хэн подошёл ближе, из её глаз бессильно покатились две слезинки.
Чу Юнь ужаснулся. Он знал, что роль Сяо Цуи исполняет дева Кун Бися. Неужели Ся Цинцю превратил девушку в зверя?
— Ся Цинцю, ты что, обратил госпожу Кун в лису?! — вырвалось у него от неожиданности.
Из-за этой оговорки всё иллюзорное пространство дрогнуло и мгновенно исказилось.
В следующее мгновение даос снова оказался в самом начале сценария — у исходной точки маршрута.
[Не выходи из роли, а не то придётся переснимать, — вздохнул Ся Цинцю. — Не волнуйся, с чего бы мне превращать человека в животное ради съёмок?]
[Белая лиса — это я!]
Чу Юнь чуть не поперхнулся. Кто бы мог подумать, что роль маленькой Сяо Цуи возьмёт на себя сам Ся Цинцю! Впрочем, какая разница... Различить пол лисицы на глаз всё равно невозможно.
Откинув сомнения, даос пошёл к лисе, успокоил испуганного зверька и перевязал рану толчёными травами.
— Снято!
С этим возгласом Ся Цинцю иллюзия перед глазами Чу Юня рассыпалась. Он снова стоял в горном распадке, а в руках Ся Цинцю переливалась прозрачная жемчужина, подобная кристаллу.
— Твоя первая сцена — «Отплата за доброту» — закончена, — произнёс Ся Цинцю. — Хочешь взглянуть, как справляются остальные?
Чу Юнь кивнул. Ся Цинцю снова погрузил его в иллюзию, но на этот раз — в качестве стороннего наблюдателя.
Перед ними возникли семь или восемь мерцающих проекций, похожих на зеркала. Каждая показывала свою сцену: вот юная Сяо Цуи, сойдя с гор, по крошечным зацепкам ищет своего спасителя; вот даос У Даолин воздвигает алтарь и творит заклинания; а вот другие персонажи прогуливаются по улицам, беседуют, исполняют свои обязанности... Всё строго по сценарию — личные сцены каждого актёра.
Под воздействием чар каждый из них жил по внутренней логике своего персонажа. Даже без явного текста перед глазами их поступки и реплики выходили невероятно естественными. Ся Цинцю направлял каждого издалека — кому-то давал визуальные подсказки, кого-то подталкивал в нужное русло. В результате каждый отснял свои личные сцены.
Хотя все они впервые сталкивались с подобным подходом, профессиональная театральная закалка взяла своё. Понимание ремесла было у них в крови, а магический импульс лишь пробудил глубинные инстинкты. Актёрской игры здесь не ощущалось вовсе — казалось, они и впрямь стали теми людьми, кого изображали.
Чу Юнь искренне поразился:
— Эффект просто поразительный! И как ты только додумался погрузить людей в иллюзию, чтобы они жили ролями?
Иллюзии — это не просто морок. На высших уровнях мастерства с их помощью можно лишать жизни: заставить человека поверить, будто он кто-то другой, стереть прошлую личность и полностью подчинить его разум.
Однако в руках Ся Цинцю эта опасная техника превратилась в идеальный инструмент для погружения актёров в образ. Чу Юнь, став Ван Хэном, искренне посчитал себя простым мальчишкой и пожалел беспомощного лисёнка. Это была уже не просто игра, а проживание чужой жизни — высочайший уровень актёрского перевоплощения, при котором каждый выдавал поистине феноменальный результат.
Девушка Кун Бися была свято уверена, что она — Сяо Цуи; глава труппы Кун преобразился в даоса У Даолина, а исполнители второстепенных ролей без остатка растворились в своих персонажах.
При этом Ся Цинцю аккуратно сохранял их собственное «я», не позволяя чужим чувствам и эмоциям навредить разуму артистов.
Актёры то и дело сбивались, из-за чего сцены приходилось переснимать, и на лбу Ся Цинцю выступали всё новые капли пота. Каждая пересборка иллюзорного пространства требовала огромного расхода духовной силы.
Время внутри иллюзий текло стремительно: каждые несколько минут приходилось начинать заново. Лишь когда луна клонилась к западу и на востоке замаячил предрассветный сумрак, Ся Цинцю наконец развеял чары.
— На сегодня с одиночными сценами окончено, — с облегчением выдохнул он. — Возвращайтесь и отдохните пару дней. Встретимся на этом же месте через три дня на закате.
Старик Кун и остальные артисты, очнувшись от этого чарующего сна, долго не могли прийти в себя.
— Наставник Ся, за нас не беспокойтесь! — заговорил глава труппы. — Мы полны сил. Отдыхать три дня совершенно ни к чему! Такой удивительный способ представления куда легче, чем наша прежняя учёба.
Для них ночь в реальном мире тянулась словно две недели внутри иллюзии, но никто не выглядел уставшим — напротив, глаза у всех горели от возбуждения.
Ся Цинцю лишь криво усмехнулся:
— Вам-то отдых не нужен, а вот мне требуется передышка!
После этих слов возражений не последовало. Актёры отправились в город, а Чу Юнь поспешил в обитель Сюаньцин, надеясь узнать у своего наставника, куда тот отлучился.
Ся Цинцю же вернулся в свой храм и проспал беспробудным сном целые сутки. Лишь поднявшись с постели, он достал ветвь коричного дерева, подаренную Юэ Си, и принялся размышлять, какой же облик придаст своему божеству.