— Похоже, он тебя до смерти боится, — заметил Чэнхуан Пэй, проводив взглядом исчезнувшую тень.
— Боится он явно не меня, а Владыку Луны, — возразил Ся Цинцю.
— Суть от этого не меняется, — с многозначительной улыбкой отозвался градоправитель.
Пусть сойтись со владыкой Хребта Злых Собак лично не довелось, второй огонь душевных сил все же угас — и то благо. Однако столь странное почтение Небесного пса пробудило в Ся Цинцю невольное любопытство к прошлому Юэ Си.
Хотя сам Цинцю принадлежал к расе духовных лис, с малолетства чтивших Лунного Владыку, о самом божестве он знал не так уж много. Предок пребывал в безмолвии не одну тысячу лет, и для юной поросли поклонение ему давно превратилось в дань незапамятным традициям.
На самой вершине Горы Духовных Лис возвышался храм. Когда-то Великий старейшина вознамерился исцелить умиравшего лисенка благодатью божества и отнести его туда — отчего прежний Цинцю с перепугу дунул в пяточный прижим, уступив место иномирной душе.
Прежде он шарахался от имени Владыки Луны, а теперь жаждал узнать о нем как можно больше. Поистине, причудливы изгибы судьбы.
Услышав расспросы, Чэнхуан Пэй посмотрел на него со странным недоумением. «Ты — избранник самого божества, неотлучно пребывающий подле него, и спрашиваешь о нем у меня?»
Однако, разглядев в глазах юноши искренний и нескрываемый интерес, покровитель города сдался и поведал все, что ему было известно.
При жизни Пэй Вэйжэнь не усердствовал в совершенствовании, а после смерти стал лишь мелким духом-хранителем. Снуя между миром живых и обителью теней, он набрался кое-какой молвы, но о древних владыках знал лишь по слухам. Впрочем, кое-какие предания долетали и до него.
— О древних божествах мне ведомо не так много, так что не обессудь, даос Ся, коль где ошибусь... Насколько я знаю, прежде чем воспринять престол Бога Луны, Владыка носил иное имя. Его звали Богом Убийств.
— Богом Убийств? — изумился Ся Цинцю.
— Именно так. И это не священный сан, а прозвище, данное ему современниками. Тебе, даос Ся, наверняка ведома история мира Тяньюань. Древние боги не рождались из хаоса — в незапамятную эпоху их престолы завоевывали величайшие владыки и могущественные практики в кровавых состязаниях. За каждый престол сражались тьмы претендентов. А за звезды Солнца и Луны — воплощения Первозданных Инь и Янь — шла поистине беспрецедентная бойня. И Владыка Луны выкосил небесные сонмы, вырвав победу из рук тысяч равных. Лишь устлав свой путь горами поверженных соперников, он вознесся на высшие небеса как Древний бог Великого Инь! За эту невиданную жатву его и нарекли Богом Убийств.
Чэнхуан Пэй ухмыльнулся:
— Тот Небесный пес как раз и был одним из его соперников. Потерпев поражение, он воспылал яростью и попытался попросту сожрать Луну. За то Владыка и сразил его, а дух навечно заточил в полуистлевшей туше — караулить заставу и не ведать перерождения. Говорят еще, будто Владыка явился из глубин ледяной Бездны. Суров он был и хладен, точно ходячий первозданный хребет из вечного льда. Никто из богов не смел приближаться к нему, а жрецы, не вынеся его беспощадного нрава, под конец и вовсе подло предали его и бежали...
Чэнхуан так вошел во вкус, будто сказитель на площади, что запнулся на полуслове лишь тогда, когда вспомнил, с кем идет рядом. Пошуршав языком, он в ужасе уставился на Ся Цинцю.
Встретил же он спокойный, недоступный для прочтения взгляд глубоких лазурных глаз.
— Я оговорился! — поспешно запричитал Чэнхуан, едва не падая ниц. — Все это — глупые сплетни, наветы! Не верьте ни единому слову!
— Коль не уверены в правдивости слухов, не стоит распускать язык, — холодно смерил его взглядом юноша.
Хотя Ся Цинцю не считал себя слепым фанатиком, Юэ Си относился к нему с искренней душевностью, отчего поклеп вызывал невольное глухое раздражение. К тому же исток этих сплетен юноше был прекрасно известен — очередная грязь, вылитая предателями из Школы Теневого Сокрытия.
— Как Владыка Луны может быть жестоким и безучастным? — принялся развеивать наветы Цинцю. — Посудите сами: разве станет бессердечный бог покровительствовать племени лисиц?
В подкрепление своих слов он позволил проявиться лисьему естеству: за его спиной мягко распустились четыре пышных, белоснежных хвоста. В них не было и капли демонической скверны — лишь чарующее, трогательное изящество, оттенившее благородную красоту юноши.
Божество, пригревшее столь милых пушистых созданий, можно назвать жестким или суровым, но уж точно не лишенным сердца.
«А ведь и впрямь есть в этом логика...» — опешил Чэнхуан Пэй и против воли согласился с доводами собеседника. Спустя мгновение он вздохнул:
— Более мне о Владыке ничего не ведомо... Разве что в нынешних Трех Мирах имя его звучит чересчур... грозно.
Он долго подбирал последнее слово, так и не найдя ничего более подходящего, но Ся Цинцю прекрасно понял намек: репутация у Юэ Си была, мягко говоря, сомнительная.
«Что ж, похоже, помимо накопления искр веры и привлечения новых почитателей, у меня появилась еще одна задача — очистить имя Юэ Си от клеветы», — сделал для себя мысленную заметку Цинцю.
* * *
Оставив позади Хребет Злых Собак, они заметили, что призрачный силуэт великого города стал куда отчетливее и ближе.
Из трех огней жизни у Ся Цинцю оставался непепеленным лишь последний. Когда путники продвинулись дальше, перед ними из тьмы выросла исполинская возвышенность.
То был величественный каменный помост, покоившийся на вершине утеса. Форма его поражала небывалым устройством: широкое основание кверху сужалось, изогнувшись, точно натянутый лук. Тропа, ведущая к нему от Дороги Желтых Источников, вилась узкой и обрывистой лентой среди частокола острых как бритва клинков и железных деревьев.
Но несмотря на смертельную опасность, вереницы призраков упорно брели к помосту. Казалось, некая неведомая сила тянула их наверх, заставляя подняться ради последнего взгляда.
Ся Цинцю поднял взор и подле подножия увидел каменную стелу с двумя высеченными иероглифами: «Вансян».
— Помост Тоски по Родине... — прошептал он.
Чэнхуан Пэй кивнул:
— Помост Тоски по Родине — наша последняя застава.
На том помосте плачут тени,
Взирая вдаль сквозь саван слез:
Там скорбный люд пред гробом в сборе,
А дома — плач родных и слезы.
Этот помост служил последней рубежной чертой перед вратами Фэнду. Взглянув отсюда на оставленный мир, душа навеки разрывала узы с мирской суетой, и лишь перерождение могло вновь вернуть её в смертную обитель.
Для Ся Цинцю, впрочем, помост был лишь средством погасить последний душевный огонь.
Пройдя с потоком призраков наверх, они увидели в центре каменной площадки тусклое серое зеркало.
Каждый призрак, взглянувший в него, заливался горькими слезами. Иные в отчаянии вцеплялись в раму, не желая уходить, но идущие следом грубо отпихивали их прочь.
Возле зеркала стоял древний дух, неспешно протирая каменную поверхность. На раме под его рукой отгадывалось название — «Зеркало Пыли», а рядом вились тридцать два иероглифа древней вязи, славившие его силу:
Ввысь созерцает Девять Небес, вниз проникает в Девять Бездн,
В Трех Мирах и Шести Путях нет от него сокрытого.
Ведает былые века, прозревает грядет-день,
Коль сердцу кто мил — лик явится вмиг.
— Сие есть Зеркало Пыли с Помоста Тоски, — неспешно заговорил старый дух, разглядев изысканную осанку гостей. — Древнее божество, смилосердившись над неутешным плачем теней по оставленным любимым, даровало этот артефакт Подземному царству, дабы призраки могли напоследок унять тоску.
Окинув взглядом Чэнхуана, старик добавил:
— Сказывают, у артефакта было две стороны. Эта воплотилась в Зеркало Пыли, а вторая, нареченная Зеркалом Кармы, обратилась в Помост Зеркала Грехов.
Ся Цинцю вежливо поклонился:
— Почтенный, позвольте мне прибегнуть к помощи артефакта.
— Коль охота взглянуть — смотри, — отойдя в сторону, проворчал старик. — Все одно ближайшие сотни лет тебе доведется бывать здесь разве что гостем.
Юноша шагнул к каменной глади, ожидая, когда на ней проявится его отражение.
Однако каменный диск словно застыл: если у остальных призраков картинка являлась мгновенно, то сейчас зеркало оставалось абсолютно темным.
Ся Цинцю оторопел. Как такое возможно?.. Артефакт не способен узреть его родину?
Впрочем, вдумавшись, он понял: он одновременно и лис Цинцю, и иномирный пришелец с Голубой звезды. Неудивительно, что сокровенное зеркало не смогло соотнести его сущность с определенным местом.
Осознав это, юноша тихо вздохнул. И от этого легкого вздоха мутная гладь артефакта неожиданно пошла зыбью, являя туманный образ!
Ся Цинцю приковал взгляд к проявившемуся лику. То была не Голубая звезда и даже не Гора Духовных Лис. Видение стремительно взмывало в небесную высь, преодолевая облачные пределы, устремляясь к самому куполу Девяти Небес — прямо к сияющему диску пречистой Луны!
Образ смещался с головокружительной скоростью, словно при съемке с орбиты: зеркало проникало сквозь эфир прямо к неземному светилу. Взору открылся ослепительный нефрилово-белый шар, лишенный изъянов, а на нем — ледяные резные терема, ажурные галереи и в самых недрах божественной обители...
Хруст!
Прямо на глазах изумленного юноши по каменной глади пролегла резкая трещина.
Хранитель и Чэнхуан замерли с открытыми ртами. В отличие от Ся Цинцю, они не видели скрытых образов; для них все выглядело так, будто юноша лишь приблизился к священному артефакту — и тот не выдержал его присутствия!
Старый дух едва не выскочил из шкуры от ужаса и гнева. Вверенный его попечению древний артефакт раскололся прямо у него на глазах!
— Что ты наделал?! — взревел старик, подлетая к юноше.
— Я абсолютно ничего не делал! — Ся Цинцю безвинно поднял руки.
Он и сам пребывал в полном замешательстве: его «родиной» вдруг оказалось ночное светило, а в глубинах Лунного дворца мелькнул чей-то силуэт. Но не успел он разглядеть таинственную фигуру, как зеркало дало трещину.
Каковы бы ни были его оправдания, Цинцю понимал — дело плохо. Аура старика давила с непреодолимой силой, ничем не уступая мощи посланника Пэн Цзюя!
— Ничего не сделал?! — бушевал хранитель. — С чего бы тогда древней реликвии Трех Миров давать трещину?! Ну постой же, свяжу тебя по рукам и ногам да отволоку в Зал Яньло, пусть там разбираются!
Старик взмахнул руками, выдыхая сгустки черного пламени, которые тут же рассыпались стаей каркающих огненных воронов, устремившихся к юноше.
Но не успели птицы долететь, как ладонь Ся Цинцю вспыхнула слепящим серебристо-белым светом. В воздухе проявился величественный древний символ, и мощный импульс мгновенно отбросил и огненную стаю, и самого хранителя!
Вязь, начертанная на его ладони, принадлежала к древнейшей драконьей и фениксовой письменности прародителей, владеть которой могли лишь вышние сущности эпохи первотворения.
Разглядев небесный символ, храбрившийся старик вмиг преобразился: на его лице отразилась такая смесь дикого ужаса, трепета и священного ошеломления, что он застыл как вкопанный.
С трудом превозмогая дрожь, он выдавил из себя:
— Имея столь... превысокий сан, к чему вам надобно было являться на мой ничтожный помост и смотреть в это серое зеркало?!
Ся Цинцю не ведал, какие выводы сделал дух и отчего его ярость сменилась лебезением, но, воспользовавшись паузой, кротко пояснил:
— Я лишь хотел воспользоваться содействием Помоста Тоски, дабы погасить последний душевный огонь.
Услышав это, старый дух чуть не захлебнулся собственной желчью. И ради этакой мелочи ты разнес мое зеркало?!
— Ладно... так и быть, — со вздохом уступил старик. — Коль надо погасить огонь — помогу.
Он щелкнул пальцами. Ся Цинцю ощутил пронзительный холод, захлестнувший тело, и невесомость, словно плотская оболочка растворилась без остатка.
С угасанием последнего из трех огней жизненной силы он окончательно оторвался от земного естества, обратившись в бесплотный дух.
И в тот же миг зыбкий призрачный силуэт черного города, казавшийся далеким маревом, уплотнился и вырос перед ними гигантской неприступной крепостью!
Над массивными вратами возвышались три древних иероглифа, исполненных такой тайной мощи, что даже неграмотная душа мгновенно постигала их смысл.
То был Город Фэнду!
* * *
В то самое мгновение, когда на Помосте Тоски по Родине треснуло Зеркало Пыли, далеко-далеко — в ослепительной Лунной обители на вершине Девяти Небес — медленно разомкнул очи древний бог.
В его глазах, похожих на застывший чистейший лед, впервые проскользнула неизвестная прежде тень чувства. Ему приснился сон — сон об удивительном, невиданном ином мире.
О мире, который его маленький лисенок назвал... родиной.