— Призраки? Какие ещё призраки?
Юноша слегка наклонил голову, словно застигнутый врасплох нелепостью вопроса.
— Девочка, не глупи. Не мешай мне работать.
Он указал рукой за опечатанные заграждения — туда, где простиралась погружённая во мрак, запустелая улица. Казалось, в его глазах эта мёртвая пустошь кипела жизнью и торговой суетой.
— Ату тебя! Братец, да тебе же призраки разум затуманили!
Девочка отчаянно всплеснула руками и попыталась схватить его за запястье. Но не успели её пальцы коснуться кожи, как раздался сухой треск, и её обожгло острой болью.
Отдёрнув руку, она уставилась на обугленные кончики пальцев.
Её зрачки затопила непроглядная тьма. Взгляд девчушки, полный ужаса и злобы, пронзил простую ткань одежды юноши — там, на груди, покоился амулет из светлого нефрита с изваянием Гуаньинь.
Защитный оберег принял её попытку удержать путника за нападение и ответил мгновенным ударом духовного пламени.
Пока она ошеломлённо разглядывала ожог, юноша с причудливым коробом за спиной уже юркнул за заграждение, устремляясь в глубь улицы Чжуанъюань.
— Проклятье! Откуда в нём столько прыти?! — Лицо девочки исказилось. — И... какой нечестивец дерзнул нарушить уговор и заманить живую душу на улицу Чжуанъюань?!
Сама она давно не принадлежала миру живых. Скончавшись в нежном возрасте, она не успела накопить неукротимой злобы, благодаря чему её разум остался чист от безумия. Однако время беспощадно к неупокоенным: чем дольше дух задерживается в Поднебесной, тем глубже в его сущность въедается тьма, пока в конце концов он не превращается в слепое, жаждущее крови чудовище.
Обитатели улицы Чжуанъюань не были исключением. Какими бы клятвами они ни связывали себя в прошлом, неутолимый голод и тоска по тёплой плоти с каждым днём подтачивали их рассудок. Именно поэтому девчушка день за днём дежурила у заставы, надеясь не допустить кровавой расправы.
Поняв, что незнакомец исчез из виду, она потянула носом воздух, уловила тонкий след живого тепла, не имевший ничего общего с гнилостным духом призраков, и устремилась во мглу.
* * *
Оставив за спиной испуганную девочку, юноша уверенно зашагал по «оживленному» проспекту. В его глазах вокруг простирались вовсе не унылые развалины, а кипящий жизнью купеческий квартал.
Он любопытствующе оглядывался, отыскивая удобное местечко для лавки. В Хуаяне он был чужаком — без покровителей, родни и связей, а потому на городских рынках его неизменно встречали косыми взглядами и выжимали с торговых рядов.
Но в этот уединённый уголок он прежде не заглядывал. Кто бы мог подумать, что в городе сохранилось такое благодатное место!
Вот только присмотреть приличный пятак никак не удавалось. Ноги сами несли его всё дальше и дальше — в самую глубь сонных переулков.
— Милок, чего ищешь?
Дребезжащий стариковский голос раздался прямо за спиной.
Юноша вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял сгорбленный старик и снисходительно, со скрытым азартом разглядывал его.
— Коли заблудился или ищешь что, спроси у старика. Я в этих краях с лишком полвека живу, каждый камушек знаю.
Старец дребезжаще усмехнулся. Вид у него был добродушный, хоть ростом он едва доставал юноше до груди, но в мутных, затянутых бельмами глазах на мгновение мелькнул хищный, затаённый огонёк.
Незнакомец, казалось, ничего не заметил. Лицо его просияло:
— Дедушка! Я бродячий мастер, показываю редкие теневые спектакли. Хочу найти уголок, где народу побольше, да заработать немного на пропитание. Не подскажете, где здесь самое бойкое место?
— Отчего же не подсказать! Есть такое место! — охотно отозвался старик. — Правда, отсюда далековато, придётся немного пройтись. Но уж поверь: народу там — тьма-тьмущая, и все до веселья падкие. Казну набьёшь доверху!
— Вот спасибо, дедушка! — Юноша послушно закивал, всем своим видом выражая наивную доверчивость.
Старик развернулся и увлёк его в узкий переулок. За их спинами тени, отбрасываемые на пыльную мостовую, стали медленно изгибаться, вытягиваясь в гротескные, уродливые силуэты.
Шедший впереди старик был низок и сгорблен, однако шагал удивительно споро. Едва поспевая за ним, юноша удивлённо спросил:
— Дедушка, а отчего вы так быстро шагаете?
— Хи-хи-хи! — заходился в сухом смешке старик. — Да нынче с утра пошёл я на улов, да выудил экую крупную рыбину! Вот провожу тебя до места — и сразу за уху примусь. Эх, давно же старик мясца не пробовал, совсем брюхо иссохло!
— Понимаю, — сочувственно вздохнул юноша. — Хорошая еда — первоочередная радость. Я и сам день-ночь кручусь, лишь бы на кусок хлеба заработать. Потому и пришёл в ваши края.
Однако переулки становились всё глуше. Дома по обе стороны отсырели и покосились, в воздухе всё сильнее тянуло гнилью и душным плесневелым чадом.
Путник снова засомневался:
— Дедушка, а что это за трущобы? Мы точно правильно идём?
— Правильно, милок, правильно! Это мы с тобой срезку делаем, так куда быстрее выйдет, — старик суетливо облизнул пересохшие губы, и его сгорбленная спина словно бы слегка выпрямилась. — К слову, я и спросить забыл: что за диковина эта твоя «теневая драма»? Покажешь старику?
— Сие искусство пришло из далёких земель, — с гордостью откликнулся юноша. — Оно позволяет запечатлевать облик живых людей и оживлять его на холсте. Настоящее чудо! К тому же мои представления не только поучительны, но и способны врачевать недуги.
— Врачевать? Это какие же? — хмыкнул старик.
— Знахари врачуют плоть, а мой волшебный короб врачует человеческие души!
Юноша похлопал по коробу за спиной и увлечённо пояснил:
— Если кого гложет хандра — я показываю ему забавных лисиц да кошек, и тоска отступает. Коли кто гневлив — показываю историю о мире и согласии, чтобы усмирить душевный пожар. А если человеку не суждено покинуть родной порог, я являю ему дальние страны, великие реки да заоблачные пики... Каждой печали — своё лекарство.
Старик внезапно умолк. Он долго шагал в молчании, пока не проронил глухо:
— А если чью-то душу выжигает неутолимая месть? Если обидчик давно истлел в прах, а в груди по-прежнему пылает жажда истребить всё живое под солнцем — что тогда сделает твой короб?
Юноша на мгновение запнулся, но мягко ответил:
— Сперва я попытаюсь утишить его боль и наставить на путь прощения.
Старик лишь желчно усмехнулся.
— А если прощение невозможно, — продолжал юноша, — я укажу ему иной способ облегчить душу.
— И какой же? Убить безумца, пока тот не пролил чужую кровь? — Старик больше не пытал сил изображать из себя кроткого старца; в его голосе зазвенела сталь.
— Вовсе нет, — покорно возразил юноша. — Скажите, а пробовал ли тот человек дать исход своей ярости? Дать ей выплеснуться наружу?
— О чём ты?
Старик впервые за всё время резко обернулся.
Юноша стоял прямо перед ним. На его лице играла кроткая, наполненная светом улыбка. Казалось, вокруг него разливалось сияние, а в жилах текла манящая, несказанно сладкая, живая кровь.
На его фоне старец казался лишь тенью, соткавшейся из мрака, гнили и трупного яда — точно сгусток мшистой грязи со дна зловонного болота.
— Выплеснуть накопившийся гнев, ненависть и обиду... без вреда для окружающих.
Юноша погладил полированную стенку короба:
— Внутри этого ларца я могу воссоздать облик любого вашего недруга. И подарить ему любую кару, какую пожелает ваше сердце. Хоть десять раз заставить его сгореть в аду или быть разорванным на части! А со временем, скопив денег да усовершенствовав чары, я позволю вам не просто смотреть со стороны, но собственной рукой совершить возмездие. Воздать за каждую каплю пролитых слёз, за каждое мгновение пыток! Как вам такая разрядка?
Старик молчал. В его затянутых дымкой глазах вспыхнул всепоглощающий огонь безумной жажды и ярости.
— И когда же ты понял? — прошипел он.
— Да с самого начала, — со вздохом прищурился юноша.
Если бы его, лиса-небожителя, сокрушил столь топорный морок, это было бы смешно.
— Так что скажете о моём предложении?
— Дрянь твоё предложение! — прорычал нечестивец.
Сгорбленное тельце старика в мгновение ока раздалось вширь и вытянулось вверх. Перед юношей предстало двухметровое, чёрное как сажа, смертоносное отродье:
— Единственное искупление, коего я жажду — разорвать тебя на куски и пожрать твою плоть!
Чудовище рванулось вперёд, обратившись в лоснящуюся молнию. Десять когтей, острых словно стилеты, обрушились на голову жертвы... Но силуэт юноши рассыпался призрачным маревом, и старый демон с грохотом рухнул ничком на каменные плиты.
— Соберись здесь все неупокоенные улицы Чжуанъюань, мне пришлось бы несладко, — вздохнул юноша, соткавшись из воздуха возле разрушенной кладки. — Но ты ведь действуешь втайне от сородичей, верно? Стало быть, душ, окончательно погрязших во зле, среди вас не так уж много?
— Эти жалкие слизняки воображают себя людьми! Поклоняются нелепым клятвам! Ничтожные трусы! — взревел старый демон.
Из земли вырвались десятки костлявых лап, мёртвой хваткой вцепившись в ноги юноши. Тень самого демона скользнула в трещины плит и мгновенно возникла за его спиной — когтистые лапы с хрустом вонзились в грудь намеченной жертвы, пробивая её насквозь.
— Небеса отринули нас! Нам не дали умереть людьми, не дают и переродиться призраками! Так не лучше ли стать бесами и пировать чужой кровью?!
Демон со злорадным хохотом провернул когти в ране, намереваясь вырвать дышащие внутренности. Но юноша лишь тихо усмехнулся. В то же мгновение его тело вспыхнуло ослепительным пламенем!
Огонь!
Глаза чудовища расширились от дикого ужаса. Он вопил, бился и пытался вырвать лапы, но огонь, объявший юношу, уже перекинулся на него самого, охватывая чёрную плоть.
Нестерпимый жар, боль, удушье, плоть, сгорающая до костей... Память о гибельном пожаре многолетней давности ожила с нечеловеческой силой. Демон покатился по земле, взвывая от муки, ощущая, как растворяется в пламени его дух.
Вскоре от него осталась лишь обугленная голова, застывшая с неподвижным взором, устремлённым в небо. А тот, кто казался огнём, вновь шагнул из пустоты — невредимый и прекрасный.
Простые одежды ремесленника сменились роскошным алым одеянием, черты лица обрели неземное благородство лисьего небожителя, и лишь причудливый короб за спиной остался прежним.
— Ну что, теперь ты покорился?
Ся Цинцю свысока оглядел распростёртого демона. На самом деле тело духа было совершенно невредимым — вся эта экзекуция, пламя и тлен были лишь иллюзией, сотворённой чарами лиса.
— Не... покорился... — прохрипела отрубленная голова. — Я всю жизнь творил добро, не сделал ни единого дурного дела! За что же мне выпала эта мука?! Не смирюсь! Даже пред лицом смерти не смирюсь!
Неупокоенный издал исступлённый вопль. Вместо того чтобы молить о пощаде, его дух разорвался изнутри, рассыпавшись тучей ядовитого тёмного тумана.
Ся Цинцю чуть нахмурился и обратил взор к пустующему углу переулка:
— Ты видела. Моих рук на нём нет — он сам избрал гибель.
Из тени выскользнул силуэт. Это была та самая девочка. В её глазах пылал гнев, но она всё же медленно кивнула:
— Главная заповедь улицы Чжуанъюань — не проливать кровь живых. Даже если бы ты пощадил старика Цю, его всё равно ждала бы казнь. Сложить голову самому, нежели принять приговор от тех, кого он проклинал за слабость... видно, в том и состоял его последний выбор.
Она гневно вперила взгляд в лиса:
— Но даже так... ты не имел права притворяться смертным и манить его к греху! Назови своё имя, чужак, и убирайся прочь! Улица Чжуанъюань не рада тебе!
От её звонкого крика переулки дрогнули. Из самой непроглядной толщи призрачной обители метнулся тяжёлый, исполненный древней мощи взор, приковав юношу к месту.
Но Ся Цинцю и бровью не повёл. Он лишь мягко улыбнулся и с достоинством поклонился:
— Моё имя — Ся Цинцю. Я принадлежу к расе духовных лис и ныне слагаю пьесы для театра. Можешь быть уверена: даже не устрой старик Цю эту ловушку, я всё равно пришёл бы сюда. Я не солгал ему ни единым словом — я действительно пришёл явить вам искусство теневых спектаклей.
Заметив, что ярость девочки угасает, Ся Цинцю добавил с искренней теплотой:
— Ты ведь слышала, о чём мы говорили? Зачем годами томиться в плену злобы и терзать собственное сердце, если можно дать ярости исход? Подумай над этим.
Эти слова пронзили дух девочки подобно лучу света. Долгие годы матери, дядья и тёти твердили ей: «Мы должны терпеть, мы должны смиряться...»
И впервые в жизни кто-то произнёс вслух: она имеет право не смиряться. Имеет право выплеснуть накопленный гнев!
Девочка замерла в оцепенении, и на её лице отразились глубокие сомнения.