Двести лянов серебра не успели даже согреть ладонь Ся Цинцю — он выложил их без малейших колебаний. Экая щедрость! Подобный размах ошеломил не только старого Ли, но и даоса Чуюня.
По текущим ценам один лян серебра равнялся примерно тысяче медяков, а уж покупательная способность этого металла была и вовсе велика: обычная семья из трёх человек с трудом тратила за месяц два-три ляна. Для большого театрального коллектива вроде труппы Кун двести лянов составляли чистый доход за несколько месяцев, а в нынешнее время, когда драматическое искусство переживало не лучшие дни, эта сумма и вовсе казалась немыслимым богатством.
Старик Ли быстро клич кликнул, и вскоре в комнату вошёл статный, высокий мужчина средних лет.
Пришедший обладал внушительным телосложением и густой, пышной бородой, однако кожа его оставалась необычайно белой. В молодые годы он, должно быть, славился редкой красотой. Это и был тот самый актёр, что только что блистал на подмостках в образе Божественного генерала.
— Ничтожный Кун Чэньлоу приветствует трёх почтенных гостей, — глава труппы отвесил низкий поклон Ся Цинцю и его спутникам. — Ученик передал мне, будто благородный господин ищет наш коллектив для постановки пьесы по собственному сказанию. Неужто это правда?
Ся Цинцю мягко улыбнулся:
— Я попросил старого Ли пригласить вас именно ради этого. Намерение моё самое серьёзное. Однако рукопись ещё не завершена — придётся подождать несколько дней.
Услышав, что пьеса пока не написана, Кун Чэньлоу заметно огорчился, но тут же взял себя в руки и поспешно спросил:
— Могу ли я узнать имя господина? И каков будет порядок нашей работы, если мы ударим по рукам?
— Моя скромная фамилия Ся, можете звать меня Ся Цинцю, — ответил тот. — Я нанимаю вашу труппу не для частного показа. Вы получите мой сюжет и сыграете его прямо здесь, на подмостках развлекательного квартала Гоулань Васы. Постановка новая, и заранее угадать её успех невозможно. Чтобы вы не остались без куска хлеба, я выплачиваю двести лянов серебра в качестве жалования вперед. Так вы обезопасите себя от убытков. Но как только занавес поднимется, плата за вход и вся выручка будут принадлежать мне. Устроит ли вас такой уговор, глава Кун?
Кун Чэньлоу задумался. Предложение превращало их из крестьян, зависящих от капризов погоды, в наёмных рабочих с гарантированным доходом. Будь это пару лет назад, на пике славы, он бы лишь презрительно фыркнул. Но нынче труппа Кун угасала, и слова Ся Цинцю звучали как спасительная милость небес.
Поразмыслив, он произнёс:
— Господин Ся судит справедливо. Однако сил у моей труппы немного. Есть пьесы, которые мы не имеем права играть, а есть и такие, за которые просто не дерзнём взяться. Когда рукопись будет готова, мне необходимо лично прочесть её. Если не найдётся ничего предосудительного, я со спокойной душой возьмусь за дело.
Стоявший подле старик Ли тут же разразился бранью:
— Ну и жук ты, Кун Чэньлоу! Кому зубы заговариваешь?! Рукопись — дело сокровенное, с какой стати тебе разглядывать её до срока?!
Кун Чэньлоу вспыхнул от стыда, но позиции не сдал. Труппа могла разориться, но не смела пачкать своё имя. На словах он опасался крамолы и нарушений закона, а на деле боялся получить бездарную писанину: потеряешь добрую репутацию — и никакие тысячи лянов её потом не вернут.
Ся Цинцю поднял руку, останавливая старика Ли. Ограничивать актёров в чтении сценария казалось ему дикостью.
— Хотите ознакомиться с текстом — пусть будет так. Но с условием: если сюжет вам не подойдёт, вы не вправе разглашать его содержание или ставить собственными силами.
Он указал на своего спутника:
— Перед вами старший ученик обители Сюаньцин. Даос Чуюнь выступит свидетелем. Ни одна из сторон не дерзнёт нарушить клятву.
Имя Чуюня пользовалось в городе Хуаян высоким уважением. Глава Кун мгновенно изъявил полное доверие даосу и поклялся хранить тайну.
На том и сошлись, скрепив уговор словом. Ся Цинцю сразу выложил двадцать лянов в качестве залога. Остальные восемьдесят он пообещал передать, как только Кун Чэньлоу одобрит пьесу, а оставшуюся сотню — выплачивать в течение двух месяцев работы, куда входили и репетиции, и сами выступления.
Старик Ли всё ещё ворчал, пытаясь вразумить Ся Цинцю: мол, хорошая драма учится по строчке в день, два месяца — слишком малый срок даже для запоминания текста, не то что для полноценной игры! Однако ни Ся Цинцю, ни Чуюнь не придавали этому значения. Оба прекрасно понимали: «представление», задуманное лисом, будет разительно отличаться от привычных подмостков.
* * *
На обратном пути Ся Цинцю поинтересовался у даоса:
— Неужели среди людей так худо с драматическими произведениями? Раз сами лицедеи необразованны, отчего не нанять книжников?
— И да, и нет, — вздохнул Чуюнь, понимая подтекст вопроса. — Будь то представления господина Куна, кукольный театр или театр теней — всё это новинки последних десятилетий. А ученые мужи высокомерны. Они презирают актеров и считают их ремесло низким. Если бы ты сегодня не вытащил меня на этот рынок, я бы и сам смотрел на них свысока.
Ся Цинцю лишь качнул головой. В этом мире перед книжниками открывались два пути: сдавать государственные экзамены ради чиновничьей мантии либо уходить в горы на поиски бессмертия. Они обладали куда большим выбором, чем ученые на его родной Голубой звезде, а потому держались невероятно гордо.
На его родине эпоха расцвета драмы пришлась на правление монгольской династии Юань. Завоеватели презирали образованных ханьцев и на десятилетия отменили экзамены. Лишённые выслуги и чинов, грамотеи оказались выброшены на обочину жизни. Чтобы не умереть с голоду и излить накопившуюся желчь, они стали писать пьесы. Гуань Ханьцин, Ма Чжиюань, Бай Пу, Чжэн Гуанцзу — все эти великие мастера были образованнейшими людьми своего времени. Несчастье ученых стало счастьем для театра: приток интеллектуалов дал мощнейший толчок искусству, выведя его из балаганов в высший свет.
Увы, местным лицедеям так не повезло.
— Впрочем, есть и другая причина. Она кроется в соперничестве буддистов и даосов, — Чуюнь понизил голос, открывая тайну, ведомую лишь людям самосовершенствования. — Известно ли тебе о таком явлении, как «помыслы»?
Ся Цинцю кивнул. «Еще бы не знать, это же мой главный хлеб...»
Даос продолжил:
— Сгустки помыслов — драгоценнейшая вещь. В буддизме их называют «заслугами», в даосизме — «духовным откликом», а в служении богам — «священным фимиамом». Даже для вашего демонического рода они служат источником силы. Но получить чистый эмоциональный помысел невероятно трудно — он рождается лишь тогда, когда разум разумного существа охвачен глубоким переживанием. Из-за древних запретов ни боги, ни даосы, ни буддисты не смеют отбирать эти искры силой. Остаётся лишь одно: побуждать людей отдавать их добровольно.
Ся Цинцю нахмурился, в нём проснулся заправский любитель заговоров:
— Хочешь сказать, буддисты и даосы полностью захватили сочинение пьес? И любого, кто дерзнёт написать сюжет без их ведома, зашибет молнией или забьют монашеским посохом?
— Ну что ты, до такого варварства не доходит! — расмеялся Чуюнь. — Первые пьесы как раз и были придуманы в обителях. Буддийские монахи сказывали притчи о перерождениях, а странствующие даосы повествовали о покорении демонов Небесными наставниками. Так они собирали искры веры от мирян. Потому издавна все представления вращаются вокруг учения двух школ. Я оттого и презирал театр: всё, что они показывают на подмостках, я с детства читал в монастырских свитках. Зачем смотреть плохую переделку?
Ся Цинцю наконец всё понял. Театральное дело в этом мире выглядело диким и искажённым лишь потому, что оно изначально создавалось не для развлечения публики, а как инструмент для сбора ментальной силы.
Две школы полностью контролировали распространение, а зрители, не знавшие альтернативы, даже не догадывались, какими увлекательными могут быть истории. Потешки вроде «Кислой глазной мази» оставались лишь короткими комическими фарсами.
«И всё же их методы слишком топорны, — подумал Ся Цинцю. — Работать только на фанатичных паломников и игнорировать мириады простых людей — это же тупик! Заработать по медяку с миллиона человек куда проще, чем вытянуть сотню лянов со ста богачей».
* * *
Домой они вернулись уже за полночь. Старик Ли и даос Чуюнь сразу отправились спать, и лишь Ся Цинцю, привыкший к ночной жизни, не чувствовал ни малейшей усталости.
Он подошёл к алтарю, где висел портрет Юэ Си, и уставился на изображение. Затем достал припасённые из Васы лакомства и аккуратно расставил их на столе. Поморщившись от легкого укола боли, лис вырвал из своего хвоста три алых волоска и чарами превратил их в палочки благовонного красного сандала.
Вставив курительные палочки в бронзовую чашу, он чиркнул огнивом. Ароматный дым, вопреки законам природы, не стал подниматься к потолку. Он свился в трёх крошечных алых дракончиков и устремился прямо в холст.
Написанный на шелке юноша словно ожил. Глаза его обрели глубокий блеск, он сделал шаг вперед и бесшумно сошел с картины на пол.
Свиток опустел, а перед Ся Цинцю предстал Юэ Си — прекрасный, обвеянный ледяным дыханием вечности.
— Что случилось? — в голосе древнего бога проскользнуло легкое недоумение. Маленький лис не был в опасности, так с чего бы ему тратить драгоценную шерсть на призывной фимиам?
— Приглашаю тебя поужинать! — Ся Цинцю жизнерадостно указал на накрытый стол. — Я сегодня впервые попал в город Хуаян и обошел весь развлекательный квартал. Нашел кое-что действительно вкусное и решил поделиться. Сегодня не первое и не пятнадцатое число, я тебя не отвлек? Если помешал — скажи, впредь не стану беспокоить по пустякам.
— Всё в порядке, — Юэ Си едва заметно качнул головой. — Первое и пятнадцатое числа — лишь человеческий обычай.
Обычный дух действительно мог откликаться на молитвы лишь в определенные дни, но Юэ Си не связывали никакие правила. В поднебесной просто не существовало силы, способной указывать ему.
— Вот и отлично! Попробуй вот это! — Ся Цинцю увлек Юэ Си к столу и пододвинул к нему блюдо с нежными пирожными.
С тех самых пор, как лис очнулся в этом чуждом мире — одинокий и беспомощный, — именно Юэ Си протянул ему руку помощи. И пусть бог сделал это ради ментальной силы, Ся Цинцю всё равно считал его своим лучшим другом.
Вспомнив их первую встречу, лис решил, что древний владыка — тот ещё гурман, а потому и применил благовония вызова.
Ся Цинцю взмахнул рукавом, и с помощью иллюзий на столе материализовались два высоких стакана с ледяной колой. В прошлый раз Юэ Си эта шипучка явно пришлась по душе.
Хотя кола была лишь мороком, ощущение от трапезы получилось самым настоящим — словно два добрых приятеля сошлись за чашей вина. Ся Цинцю со всеми подробностями пересказал события дня, а под конец запальчиво воскликнул:
— Местный театр — это же непаханое поле! Настоящий нетронутый океан! Вот увидишь, я стану лучшим драматургом этого мира!
— Обязательно станешь, — Юэ Си тихо кивнул. Восторженный вид лиса казался ему необычайно милым.
— Буддисты и даосы запихали в свои пьесы столько сухой назидательности, что смотреть тошно. Когда выйдет моя история, она сокрушит их всех! — глаза Ся Цинцю сияли, точно ночные звёзды. — Я впишу в сюжет «Владыку Зимы». Сделаю тебя самым могучим, самым прекрасным и величественным богом! Привлеку тебе миллионы почитателей! Ну что, каков сюрприз?!
Юэ Си замер.
Нежно-зелёный кусочек горохового пирожного, который он только что поднёс ко рту, мгновенно потерял всякий вкус...
Юэ Си судорожно размышлял: как бы помягче объяснить маленькому лису, что божественный лик «Владыки Зимы» — это лишь выдуманная фальшивка?