Тело Небесного Звука, которым обладал Ху Цилан, по уникальности не уступало Телу Обольстительной Лисы самого Ся Цинцю. Вот только в отличие от бедолаги Цинцю, вынужденного поддерживать жизнь постоянным черпанием людских помыслов, Цилану повезло несравнимо больше.
Вдобавок ко всему, юноша был наделён феноменальным даром к музыке: игра на инструментах, сочинение мелодий, написание стихов — любое дело, связанное с гармонией звуков, давалось ему шутя. Попадись ему в руки канон Учения Обоих Ладов или доведись вступить в соответствующую обитель, он без труда взошёл бы на стезю бессмертия.
Став небожителем, Цилан мгновенно получил бы официальный чин. В даосском пантеоне его ждало место повелителя музыки или ведателя небесных гармоний. В буддийском — должность гандхарвы или киннары. Куда завиднее доли бедняги Пэн Цзюя, из года в год выматывающего силы в мире смертных, или тех несчастных духов, что сгинули в подземном царстве Иньцао!
Впрочем, суровой стезе самосовершенствования Цилан без колебаний предпочёл работу под началом брата Цинцю. Забрав собранные Ся Цинцю запечатлённые мороки, он тут же погрузился в них, выискивая крупицы вдохновения. В конце концов, даже самый искусный повар не сварит кашу без крупы — Тело Небесного Звука даровало лишь чистый талант, но не рождало готовых мелодий из ничего.
* * *
Ся Цинцю тем временем закончил съёмки «Улицы Главного Чжуанъюаня». Неупокоенные духи, вырвавшись из плена иллюзий, пробуждались будто от долгого сна. Гнетущая злоба, терзавшая их души, заметно улеглась.
Госпожа Му примечала: даже в тех, кто давно искал окончательной гибели, что-то надломилось. Тень былого горя осталась, но прежняя слепая обречённость уступила место смутному ошеломлению.
Поделившись наблюдениями с юным режиссёром, она услышала в ответ спокойное, словно заранее предвиденное:
— Возможно, когда фильм выйдет в свет, их душевный лад изменится окончательно.
— Отчего же? — удивлённо спросила госпожа Му.
— Они разучились верить в лучшее, — вздохнул Ся Цинцю. — Неупокоенными призраками они прозябают куда дольше, чем жили на белом свете. Сойти во тьму им не позволяла гордость, вот и выносили они эту пытку десятилетиями. Терпение стало привычкой. И теперь, даже дав им свет, нельзя ждать, что они шагнут наружу сами — они просто боятся.
Перед глазами Цинцю возник образ Брукса из «Побега из Шоушенка» — старика, пробывшего за решёткой полвека. Тюрьма стала его единственным домом, и, оказавшись на свободе, он не нашёл в себе сил жить дальше, предпочтя петлю.
Призраки с улицы Главного Чжуанъюаня походили на Брукса, но их судьба ещё не была предрешена. Они не были немощными стариками. У них оставался шанс.
— И мы обязаны подтолкнуть их, дать им смелость сделать этот шаг — неважно, побудит ли их любовь, ненависть или гнев, — мягко улыбнулся Цинцю. — Кстати, госпожа Му, каково ваше мнение об «Улице Главного Чжуанъюаня»?
— Это дивный, несбыточный сон, — призналась та.
История тронула её до глубины души. Пусть смерть героев осталась неизбежной, повесть подарила им хотя бы светлый финал.
Ся Цинцю смущённо кашлянул и отвёл взгляд. Сам-то он вовсе не считал этот сценарий душевной сказкой — ведь в финале призраки сгорают дотла вместе с градоначальником!
Он не понимал, что для госпожи Му и её собратьев порвать нити мучительной судьбы и сгореть без остатка в праведной мести куда милосерднее, чем бесконечно гнить в тёмном углу, ожидая окончательного падения в Бездну.
— В отличие от «Белой лисы», — продолжал юноша, — «Улица Главного Чжуанъюаня» — это история о мести свирепых призраков. Она вызовет немало споров среди людского люда.
Госпожа Му понимающе кивнула. С самого начала она не питала иллюзий: едва ли живые встанут на сторону умерших. Они — бесы, а Хуаянский градоначальник — чиновник из плоти и крови. Каковы бы ни были его грехи, для большинства мертвец всегда виновен.
Ся Цинцю, выросший на Голубой звезде, смотрел на вещи иначе. Он верил: в сердцах зрителей неизменно живёт простое представление о справедливости. Стоит лишь честно поведать историю, и отклик не заставит себя ждать.
— И этот отклик — будь то похвала или хула — станет толчком для закосневших душ. Стоит им сделать первый шаг, и они увидят свет.
— Когда настанет день показа, — пообещала госпожа Му, — я отправлю их помогать на площади.
— Только приглядывайте за ними, — улыбнулся Цинцю. — Нам не нужны беспорядки, даже если кто-то из зрителей начнёт бранить увиденное.
* * *
Завершив делá с госпожой Му, Ся Цинцю в сопровождении юного подмастерья Цюй Линьюня вернулся в Башню Поклонения Луне.
Им предстояла кропотливая работа: соткать из сотен часов запечатлённых мороков целостное повествование длиною в пару часов.
В отличие от кинематографистов Голубой звезды, работавших по сценариям и раскадровкам, Цинцю с помощью чар разворачивал грандиозный иллюзорный мир — подобно «Шоу Трумана» — а затем отбирал лучшие мгновения. Без мощного даосского колдовства подобный размах был бы немыслим.
Цюй Линьюнь, едва вступивший на путь самосовершенствования, с благоговением взирал на работу наставника. Со своим скудным запасом духовной ци ему потребовался бы целый век тренировок, чтобы сотворить нечто подобное.
Ся Цинцю же скромно заметил:
— У меня нет великого художественного дара, вот и приходится брать размахом. Если тебе удастся постичь суть этого искусства и развить его, я буду счастлив.
«Это ведь тайная наука самого небесного наставника Ся! — дал себе молчаливый зарок Линьюнь. — Я обязан оправдать его доверие и не подвести своего учителя!»
В процессе монтажа опыт Линьюня как главы труппы и драматурга оказался неоценим. А вскоре к ним примкнул и Ху Цилан, взявшийся подбирать музыкальное сопровождение.
Втроём они работали без устали. Ся Цинцю, обладавший ныне тысячелетним запасом духовных сил, не ведал истощения. Месяц напряжённого труда пролетел как один день.
* * *
Музыкальное сопровождение вышло изумительным. Цилан тонко прочувствовал смену настроений: от светлой беззаботности первых сцен к нарастающей тревоге и, наконец, к леденящему душу ужасу.
Помянув знаменитую госпожу Мэй — кошмар своего земного детства — Цинцю попросил госпожу Му исполнить несколько оперных арий. И под воздействием дара Цилана её пение обрело столь жуткую силу, что мурашки бегали по коже даже у самой исполнительницы.
Наконец, все труды были завершены. Цинцю полностью снял трактир «Инкелоу» на торговой улице Площади Цинцю и устроил пир в честь окончания съёмок.
Площадь Цинцю давно превратилась в самое оживлённое место Хуаяна, а трактир «Инкелоу» славился высокой кухней. Выкупить его целиком было немыслимой роскошью, но хозяину площади не смогли отказать. К тому же призрачные актёры, хоть и казались живыми, всё же могли напугать случайных посетителей.
Пиршество удалось на славу. Призраки с улицы Главного Чжуанъюаня пировали, смеялись и радовались, забыв о былой горечи.
* * *
Убедившись, что гости довольны, Цинцю уединился в отдельном покое вместе с госпожой Му, Цюй Линьюнем и Ху Циланом. Чэнхуан Пэй и судья Цуй, заглянувшие ненадолго, предпочли раскланяться, дабы не смущать компанию своим присутствием.
После нескольких чарок Цилан тихо произнёс:
— Брат Цинцю, мне нужно поговорить с тобой наедине.
Цинцю смущённо улыбнулся, вспомнив, что загрузил сородича работой с самого момента его приезда:
— Разумеется. Заходи ко мне чуть позже.
Вскоре они встретились в кабинете. Цилан с восторгом поведал, что создание музыки для фильма помогло ему продвинуться в самосовершенствовании — его Тело Небесного Звука развивалось от гармоничного творчества.
Затем Цилан бережно извлёк нить людских помыслов, сохранённую ещё со времён «Белой лисы», и предложил привлечь к делу весь клан духовных лис.
«К чёрту любовные бредни! — озарило Цилана. — Куда лучше работать плечом к плечу с братом Цинцю! Работа приносит лису подлинную радость!»
Он перечислил уникальные дары сородичей: Тело Чудесного Звука, Небесного Аромата, Духовного Танца, Иллюзорного Божества... Каждый лис был врождённым мастером чар и знатоком природы.
Ся Цинцю загорелся этой идеей, но проявил осмотрительность:
— Я согласен, но сперва тебе нужно получить одобрение старейшин. А я должен переговорить с подземным ведомством Инь и со своим покровителем.
Улыбка Цилана угасла. Он беспокойно нахмурился:
— Брат Цинцю... неужели ты забыл, что весь наш род древле хранит верность Владыке Луны? Не стоит так легко менять покровителей...
Обычные смертные могли молиться сегодня Императору Тёмного Свода, а завтра — Богу Словесности. Но лисы были связаны клятвой с Великим Инь.
Цинцю поспешил успокоить родича, вытащив каплю Лунного нектара:
— Не тревожься. Владыка Зимы и Владыка Луны — добрые друзья. Посмотри, сам Небесный Владыка Луны одарил меня этим нектаром во время праздничного обряда!
Цилан обомлел при виде чистого Лунного нектара, но затем вздохнул:
— Что ж, раз сам Владыка Луны не против... Но старейшины всё равно будут ворчать. И, похоже, сан Священного жреца Лунного дворца тебе теперь не видать.
— Священного жреца Лунного дворца? — переспросил Цинцю. Этот чин отозвался в его сердце странным трепетом.
Цилан рассказал, как после исчезновения Цинцю старейшины выпросили у храма древний артефакт — лепесток волшебного цветка — и провели гадание. Оно указало, что Цинцю суждено стать Священным жрецом.
— Предок нашего рода, Серебряная лиса, поклонявшаяся луне, заключил древний договор с Владыкой Луны. Если среди лис рождался самец с редчайшей женской сущностью Инь, обречённый на гибель без постоянного притока людских помыслов, его надлежало отдать в храм в качестве Священного жреца...
Ся Цинцю замер. Так вот почему старейшины так настоятельно отправляли его в храм!
— Но сейчас тебе не о чем переживать, — добавил Цилан. — Ты ведь и так у всех на виду. Если Владыка Луны захочет, он сам явит свою волю. К тому же... Великий старейшина, изучив древние фолианты, сделал весьма странное умозаключение.
— Какое? — проглотив комок в горле, спросил Цинцю.
Цилан нагнулся ближе и прошептал:
— Похоже, Священный жрец Лунного дворца — это... даосский соратник и спутник жизни самого Владыки Луны.
— Чего?! — Ся Цинцю ошарашенно вытаращил глаза.
«Даосский соратник?!»