Вернулся Ху Цилан домой лишь спустя добрых два часа.
С тех пор как на свитке в лавке Дунмин ему на глаза попались два знакомых имени, юношу раздирало любопытство. Однако раскрывать себя он не смел: статус демона связывал по рукам и ногам. Пришлось наступить на горло собственному рвению и прибегнуть к помощи знакомого соседа, попросив того разузнать хоть что-то об этих загадочных картинах.
Сам же Цилан тихонько вернулся в их жилище и прошмыгнул на кухню, принимаясь за привычные хлопоты.
Как и Ся Цинцю, Ху Цилан родом происходил с Предковской горы духовных лис. Он был совсем молоденьким — младше Цинцю на пару месяцев, да и человеческий облик принял лишь полгода спустя после него.
Обольстительным телом лисы природа его не наградила, зато даровала иную, редкую способность — Тело Небесного Звука. Цилан мог безупречно воспроизвести любой слышанный им звук, будь то пение птицы или шелест листвы. Любая мелодия давалась ему с ходу, а инструмент — покорялся с первого касания. В вопросах музыки и звука ему не было равных во всём мире.
С Ся Цинцю они росли бок о бок с самого детства. Родители Цинцю рано ушли из жизни, поэтому тот вырос прямо в норе семьи Цилана. Названные братья, они были неразлейвода. И когда Цинцю сгинул бесследно, именно Цилан метался от боли и страха сильнее прочих.
Едва достигнув зрелости и обретя людской лик, юноша собрал скромный узелок и под покровом ночи сбежал с родной горы. Он отказывался верить старым лисам, твердившим, будто Ся Цинцю давно сгинул в людском мире, и твердо намеревался разыскать названного брата.
Вот только юный лис оказался доверчив и беспросветно глуп в законах людского мира. Не успел он толком сойти с гор, как редкая, пленительная красота чуть не сыграла с ним злую шутку: его едва не заманили в рабство нечистые на руку дельцы.
К счастью, в самый последний момент вмешался спаситель.
Приведя в память тот день, Цилан невольно улыбнулся — светло и кротко. В этот миг за дверью скрипнули половицы, и раздались знакомые, неторопливые шаги.
— Вернулся? — Цилан радостно обернулся к вошедшему.
Мужчину звали Сяо Шуци. Он был его спасителем... и возлюбленным.
— Угу, — Шуци скупо кивнул и протянул лису связку свежей зелени и пару рыбин. — Свари на ужин уху. Матушка просила.
— Шуци, ты не представляешь! Я сегодня узнал такое... — воодушевлённо начал Цилан, сгорая от желания поделиться новостью.
Но ученый лишь насупился и сухо перебил:
— Вечером расскажешь. Я устал.
Глядя на отстранённое, утомлённое лицо избранника, лис будто окатил себя ледяной водой. Энтузиазм мигом угас, а голос упал до тихого лепета:
— Ох... Ну хорошо. Занимайся своими делами.
Сяо Шуци безмолвно кивнул и направился к выходу, но у самого порога замер и, не оборачиваясь вполоборота, уронил:
— Не забудь завтра сходить в Башню Яркого Пламени. Градоначальнику в прошлый раз очень понравилось твоё пение.
Они жили в Городе Сюэньян, а упомянутым покровителем являлся местный градоначальник, почтенный Ван.
Юноша вздрогнул.
— Но мы ведь договаривались... — пробормотал он еле слышно. — Я не хочу с ним встречаться.
— Цилан! — Сяо Шуци резко развернулся, и взгляд его стал строгим. — В этом году проходят столичные испытания, для меня это решает всё. Да, познаниями я не уступлю никому, но у семьи нет ни гроша за душой, ни нужных связей! Как мне тягаться с богатыми ничтожествами? Но стоит мне снискать благоволение градоначальника, и звание цзюйжэня у меня в кармане! А там и до степени цзиньши рукой подать. Моё имя окажется в золотых списках! Я смогу возродить величие рода Сяо!
Он подошёл ближе и крепко сжал плечи лиса:
— Ради нашего общего будущего... Помоги мне, слышишь?
В глубине глаз Цилана мелькнула глухая боль. Покорно опустив взор, он едва слышно проронил:
— Хорошо.
— Вот и славно, — на губах ученого наконец скользнула улыбка. — Пойду засвидетельствую почтение матушке.
Цилан отвернулся, не в силах больше смотреть ему вслед. Слушая удаляющиеся шаги, он невольно мыслями вернулся в прошлое.
В тот роковой день наивного юношу обманом заманили в силки, намереваясь продать в публичный дом для мужчин. Лишь благодаря проницательности молодого ученого Сяо Шуци, разгадавшего подлый замысел торговцев живым товаром, лис вырвался из западни.
Увидев, что юноше некуда идти и в житейских делах он сведущ не больше младенца, Шуци привёл его в свой дом. Чтобы избежать сплетен, он объявил его своим дальним родственником и сокурсником, приехавшим на сдачу экзаменов.
Живя у спасителя, Цилан постигал обычаи смертных и пытался разузнать хоть что-то о Ся Цинцю, рассчитывая скопить немного денег и снова отправиться на поиски названного брата.
Несмышленый лис твердо верил в святость долга благодарности. Вспомнив наставления старших сестер из клана о том, как следует отдавать долги спасителям сердца, он с наивной пылкостью взялся обустраивать быт ученого. Шуци поначалу изумился такой опеке, но быстро привык к ласке и вниманию, и постепенно между ними возникла некоторая неловкая близость.
А грань была переступлена в день, когда Шуци играл на цине. Заинтересовавшись инструментом, Цилан прикоснулся к струнам — и безупречно, нота в ноту, повторил только что услышанную мелодию.
Поражённый феноменальным даром юноши, ученый стал доставать самые редкие, путаные и древние партитуры. Но какова бы ни была сложность — будь то разбитые древние напевы или виртуозные пассажи — лис осваивал их с одного взгляда. Цинь, сянь, сюнь, чжу, флейта Пана, конхоу, чжэн или сэ — любой инструмент под его пальцами оживал мгновенно, не требуя учителей.
Когда Цилан играл и затягивал песню, он казался сошедшим с небес богом музыки. Сяо Шуци окончательно потерял голову. Не выдержав, он признался лису в любви, и наивный Цилан, толком не понимая всей глубины происходящего, ответил согласием.
Сперва они жили душа в душу. Однако Сяо Шуци был единственным сыном в семье. Его отец рано ушёл из жизни, а овдовевшая мать положила всю жизнь на то, чтобы выпустить сына в люди и дождаться внуков. Посему Шуци ни за что не соглашался раскрывать их связь, упрямо называя Цилана лишь дальним младшим товарищем по учебе.
Семья нищенствовала. Шуци ночи напролёт проводил за книгами, а днём подрабатывал составлением прошений и писем. Не желая быть обузой и терпя косые взгляды старухи Сяо, Цилан применил свой дар: устроился музыкантом в городские чайные и кабаки, отдавая всю заработанную медь в семейную казну.
Но на последнем выступлении на него обратил взор местный градоначальник. Чиновник пленился не столько мастерством игры, сколько редкой красотой юноши, и пожелал сделать его своим наложником.
Цилан наотрез отказал градоначальнику. Вот только сердце юноши сжалось от ледяного предчувствия: похоже, его возлюбленный смотрел на это совсем иначе...
Сварив уху, Цилан обернул ушки глиняного горшка влажной тряпицей и собрался нести еду в комнату Шуци. Но, сделав шаг, вспомнил: тот пошёл к матери.
Старушка жила в том же дворе, но усадьба делилась на две части. Цилан с Шуци занимали передний флигель, а мать покоилась в задней части дома. Как вдове, ей полагалось строгое уединение, и Шуци наотрез запрещал лису даже приближаться к её покоям.
Ознакомившись с людскими законами приличий, Цилан чтил этот запрет и без разрешения возлюбленного через порог заднего двора не шагал.
Однако сегодня ноги сами понесли его в глубь усадьбы. Тело Небесного Звука, подобно невидимой сети, улавливало малейшее колыхание воздуха — и до слуха лиса отчетливо донеслись голоса, звучавшие в задней комнате.
—... Ну а с тем соблазнителем как у тебя дела? — донесся скрипучий, желчный голос старухи.
— Матушка, не берите в голову, — ласково отвечал Сяо Шуци. — Между мной и Циланом ничего нет.
— Сынок! Вы оба мужчины, не дай бог сотворите бесчинство вопреки законам предков! Позор на весь род Сяо! Помни: вся надежда семьи держится только на тебе!
— Матушка, успокойтесь. Я лишь притворяюсь перед ним. Моё сердце принадлежит женщинам.
От этих слов лицо Цилана мгновенно побледнело.
— Думаешь, я слепая? Вы же везде вместе, да чуть не в одну постель ложитесь! Запомни: ты единственный продолжатель рода! Если пойдёшь по пути содомского греха — не прощу! А у этого пройдохи на роже всё написано: выглядит как девка с паперти, от одного взгляда тошнит!
— Я лишь делю с ним ложе, матушка, дальше дело не заходило. Кабы пришлось дойти до крайности, меня бы самого вывернуло от мерзости.
— Тогда зачем ты...
— Я всё расспросил: градоначальник Ван — страстный ценитель музыки и особенно питает слабость к юным красавцам, искушённым в играх на цине. Я держу Цилана при себе только для того, чтобы через него проложить дорогу к расположению Вана. К тому же он лицом хорош и наивен до глупости. Наверняка выходец из знатного рода, у которого есть незамужние сестры... Пройдёт время, я подберу правильные слова, сыграю на его чувствах, скажу, что мне нужен наследник. Он сам сведёт меня со своей сестрой! Разве не идеальный план? А вам, матушка, останется лишь готовиться стать почтенной госпожой.
Цилан стоял без движения. Навар в горшке всё ещё исходил паром, но сердце лиса медленно уходило в пятки, замерзая от лютой, пронизывающей стужи.
Подавив безумное желание ворваться внутрь и разнести всё вдребезги, он натянул на бескровное лицо сухую маску, подошёл к двери и тихо покашлял:
— Шуци, почтенная матушка, ужин готов.
— Ты давно здесь? — Шуци распахнул дверь. На его лице играла кроткая улыбка благородного мужа, а тон был безупречно ровным.
Всего пару шагов и тонкая перегородка — а перед Циланом стоял совершенно другой человек.
— Только подошёл. Матушка выйдет к столу?
Цилан держал миску с молочно-белым бульоном. Его собственное лицо было куда бледнее этой ухи.
— Я сам отнесу ей еду, — Шуци забрал горшок и, обернувшись, уточнил: — Так ты не против того, о чём я просил?
— Ничуть, — Цилан опустил ресницы. Голос его звучал ровно и покорно. — Завтра с утра я наведаюсь в лавку Дунмин, а вечером отправлюсь к градоначальнику.
— Вот и отлично! — Ученый даже не вслушался в первую половину фразы и с довольным видом развернулся, уходя в покои матери.
На следующее утро Цилан встретился с соседом, которому поручил расспросы. Оказалось, странное изображение на свитке называлось «афишей» и служило рекламой для нового спектакля под названием «Белая лиса».
Поговаривали, постановка пришла из Города Хуаян и была настолько невиданной, что зрители во время представления могли получить невероятную духовную пользу.
Цилан выгреб все накопления за полгода и перекупил у перекупщика билет на дневной сеанс. Усевшись в зрительном зале, он увидел сценический знак — силуэт бегущей лисицы — и с этой секунды непрерывно проплакал два часа.
Он плакал о судьбе Сяо Цуи и Ван Хэна. И плакал о себе и Сяо Шуци.
Когда представление завершилось, рыдания юноши запустили древний механизм отклика «Белой лисы»: на него обрушился целый поток концентрированной веры. Маленький лис от неожиданности даже забыл, как дышать.
Сжимая в ладони сгустки силы, ценящиеся на вес золота даже на родной Предковской горе, он не знал, плакать ему или смеяться.
Истратив последнюю монету, он неожиданно обрел целое состояние на дорогу.
* * *
Наступил вечер. Цилан явился на встречу точно в срок. Когда градоначальник Ван зазвал его в свои покои, лис лишь кротко кивнул и вошёл вслед за ним.
А спустя мгновение резиденцию сотряс истошный, дикий вопль. Ворвавшаяся в комнату охрана не обнаружила и следа утонченного музыканта. Лишь градоначальник Ван стенал на полу, зажимая руками пах, откуда хлынула кровь, а на стене алела кривая надпись:
«Злодеяние сие совершил Сяо Шуци из Сюэньяна!»
* * *
Далеко за воротами Сюэньяна юный Ху Цилан с небольшим узелком за плечами уже шагал по просёлочной дороге. На миг он обернулся и посмотрел на силуэт погружающегося во тьму города, искренне надеясь, что прощальный подарок придется Сяо Шуци по вкусу.