Ныне Ся Цинцю занимал в Хуаяне воистину исключительное положение. Его «Белая лиса» покорила сердца горожан, а «небесная благодать», исцелявшая тело и душу после каждого показа, и вовсе повергла людей в священный трепет.
В глазах жителей города Небесный наставник Ся казался сошедшим с небес небожителем. Одно лишь создание «Белой лисы» они почитали за великое благодеяние, спасающее души, а теперь им выпала честь своими глазами увидеть, как сам наставник исполнит для них ритуальный танец!
Собравшуюся толпу охватил ликующий восторг: всем верилось и не верилось, что сейчас перед ними развернётся нечто невиданное и исполненное глубокого тайного смысла.
Но вот над помостом прогрохотал тяжёлый, глухой удар барабана. Гул на площади мгновенно стих, зрители замерли — они поняли, что священное действо началось.
Занавес плавно расползся в стороны. Перед публикой предстали шестеро музыкантов в высоких уборах и распахнутых пернатых одеяниях. Опустившись на колени, они замерли перед древними инструментами: бронзовыми колоколами бяньчжун, каменными билами, бамбуковыми флейтами-сяо... Музыкальный пролог огласил подмостки.
Разлилась первозданная, исполненная первобытной мощи мелодия. В ней слышался отголосок песен древних предков, скитавшихся по бескрайней дикой пустоши, а для слушателей этот звук отзывался рокотом грозы и завыванием бури.
Из кулис неспешно выступил Ся Цинцю. На нём было белоснежное, безупречно чистое ритуальное одеяние, лицо скрывала серебристо-белая лисья маска, а в тонких пальцах покоилась незажжённая бронзовая лампа.
Каждому его величественному шагу вторила мелодия — казалось, юноша ступает по раскатам грома. Никаких лишних жестов, лишь исполненная затаённой грации поступь жреца, готового предстать перед богами.
Толпа затаила дыхание. Любое случайное движение, любой шорох казались теперь святотатством, способным осквернить таинство.
Ся Цинцю замер на краю сцены, и зрители смогли разглядеть его получше. Лисья маска скрывала черты лица, а белоснежное одеяние падало мягкими складками, напоминая лунный свет, облекший его фигуру подлинно божественным величием.
С его появлением музыка переменилась: суровый, дикий мотив уступил место тихой, проникновенной мелодии. Она звучала нежно и смиренно, словно верный слуга шептал слова искренней молитвы.
Вслед за изменением ритма Ся Цинцю пришёл в движение. Его танец — гибкий, сменяющий один рисунок другим — был полон трепетной страсти. Белые полы одеяния взмывали в воздух, превращая танцора в юного жреца, вверяющего божеству самые сокровенные чаяния.
Он воплощал юношу, устремлённого вслед за тем, кому поклонялся. То взмывал в прыжке, вглядываясь в небеса, то склонялся в глубоком поклоне, вымаливая у неба хотя бы один взгляд, хоть малейший отклик.
Но небеса молчали. Танец становился всё более неистовым и отчаянным: юноша то метался вверх, то падал ничком, уподобляясь загнанному зверьку, в щепки разбивающему лапы о камни.
Инструменты завели тревожную, сбивчивую песнь. Нарастающий темп накатывал подобно штормовым волнам, передавая смятение, отчаяние и тоску безвыходности.
Сердца зрителей сжались. Забыв, кто находится перед ними, они мысленно молились за юношу, страстно желая, чтобы небеса смилостивились и откликнулись.
И вдруг над площадью взвилась светлая, ликующая трель. Движения танцора обрели воздушность и поэтичность — в них проступило счастье обретения желаемого, робкая, трепетная радость и осторожное, едва смелое прикосновение.
Без единого слова, исключительно языком жеста и музыки, история раскрывалась перед зрителями: юноша нашел своё божество и возносил ему ликующий, исполненный благодарности гимн.
В этом подношении не было слепого трепета или фанатичного истовства. Юноша смотрел на божество как на обретаемого друга: он преподносил ему сокровища с детской гордостью и лукавой надеждой, словно выпрашивая заслужившую похвалу улыбку.
Светлое чувство передалось толпе — на лицах людей расцвели невольные улыбки. Но в то же мгновение мелодия вновь совершила крутой поворот, наполнившись строгим, исполненным тайны величием.
Движения юноши вновь обрели прежнюю строгость и сдержанность, но теперь в его руках вспыхнул огонь. На фитиле бронзовой лампы затеплился чистый, неземной свет, способный прорезать тьму самого загробного мира. Держа лампаду перед собой, танцор возобновил свой стремительный, полный тревоги бег.
Он испросил у своего божества священный пламень, чтобы осветить мрачные чертоги Подземного ведомства Инь и указать путь сбившимся с дороги неупокоенным духам.
Юноша кружил по сцене, и от его одинокого силуэта веяло загробным холодом. Казалось, во всей вселенной не осталось ничего, кроме этого одинокого странника, бредущего среди теней.
И тогда юноша запел. Его голос — хрустально-холодный, тоскующий — зазвучал над площадью, призывая ушедшие души:
— О душа, возвратись! Покинула ты обитель свою, зачем плутаешь по четырём сторонам света? Покинула благодатный край, устремившись во тьму недобрую!
— О душа, возвратись! На востоке тебе не найти приюта — там обитают великаны в тысячу саженей, что охотятся за душой...
— О душа, возвратись! На юге тебе не сыскать покоя — там живут племена с татуированными лицами и чёрными зубами, они приносят людскую плоть в жертву и дробят кости в прах...
— О душа, возвратись!..
Древние, труднопроизносимые речения льнули к ушам тысяч зрителей, нанося удары прямо в сердце, подобно молоту, бьющему в барабан. Все мгновенно осознали: этот танец — священный ритуал, призванный успокоить смущённых духов и принести жертву обитателям загробного мира.
Но странное дело: ни у кого из присутствующих не возникло и тени страха. Напротив, с душ будто спали тяжелейшие оковы, уступив место непередаваемому чувству очищения и глубокого покоя.
—... Глубоки воды реки, шумит над ними клён. Взор стремится на тысячи ли, и печаль сжимает сердце... О душа, возвратись! Пожалей край Цзяннань!
Едва отзвучали последние строки древнего гимна «Призывание души», танец достиг высшей точки. Ся Цинцю взмыл в вышину — словно ринулся в бездонную пропасть или устремился к сияющему лику луны. Подмостки мгновенно погрузились во тьму. Лишь на опустевшей сцене осталась бронзовая лампа, ронявшая ровные, чистые вспышки света.
Неужели это финал? Заворожённая публика с замиранием сердца всматривалась в темноту, не в силах понять: сгинул ли юноша, отдав жизнь ради спасения неупокоенных душ, или же, исполнив свой долг, вознёсся на небеса и стал бессмертным?
Тысячи переплетшихся чувств слились воедино, оседая густым, подобным туману сгустком духовно-душевной силы. Этот плотный поток закружился над площадью, устремляясь в вышину, влекомый невидимыми нитями древнего магического массива.
В высоком тереме на краю площади, опираясь на перила, стоял Юэ Си. Глядя на маленького лисёнка, кружившего на сцене в ритуальном танце, посвящённом ему одному, бог едва заметно улыбнулся и кивнул:
— Да будет так.
Слово божества несёт в себе несокрушимую силу, способную преобразить законы самого бытия. Стоило Юэ Си дать согласие, как с небес опустилась бескрайняя, величественная аура, незримым потоком влившаяся в ритуальный массив.
В то же время Чэнхуан Пэй, пребывавший в усадьбе, ощутил мощный прилив людской веры и жизненной силы, хлынувший с севера города. Старец вздохнул и качнул головой:
— Что ж... Будь по-вашему, не стану мешать.
Он крепче сжал в ладони священную печать Чэнхуана и надавил её в воздух, направив оттиск в сторону Улицы Главного Чжуанъюаня.
Воля Небес, покровительство Подземного царства и согласие смертных — лишь союз трёх сил способен даровать неупокоенному духу священный алтарь и открыть перед ним стезю призрачного небожителя. Именно ради этого Ся Цинцю и исполнил свой «Священный танец Небесных Демонов»: он обращался к Владыке Зимы, к простым горожанам и к владыкам загробного мира, моля подарить несчастным духам надежду на спасение.
Охранявшие площадь неупокоенные духи одновременно подняли головы. Каждый из них почувствовал, как в груди вспыхнула тёплая, незримая нить — таинственная связь объединила их со священными алтарями. Отныне они перестали быть бессмысленно скитающимися сиротами загробного мира.
Горячие слёзы благодарных духов смешались с оглушительным, подобным раскатам грома ликованием публики, затопившим всю площадь!