Благодаря усердной заботе и присмотру учеников Чжу Цинчэнь оправился от недуга всего за несколько дней. Прихватив сундучок с книгами, он вернулся к своим обязанностям в Государственной академии.
Едва переступив порог, Цинчэнь лоб в лоб столкнулся с князем Цзином. Судя по мрачному, вытянутому лицу последнего, аудиенция у старых учёных мужей не принесла ему желаемого.
Не удостоив его и взглядом, Чжу Цинчэнь прошёл мимо, направившись прямиком во Дворец Глубокой Литературы.
Во время полуденной трапезы старшие учёные чиновники охотно поделились с ним последними новостями.
— Пришёл, бьёт себя в грудь: мол, раньше ублажал себя охотой да гуляньями, попусту тратил годы, а нынче возжаждал просвещения и мудрости... Ну, я и позволил ему посещать занятия, — со вздохом проворчал почтенный старец, давший согласие на приём князя. — Кабы дело было лишь в негодных сочинениях! Так ведь душа у него не к тому лежит: затащил сюда свои барские замашки! Сегодня ему подавай пирушку в Башне Наблюдения за Приливом, завтра — загородные вылазки. Никакого покоя!
Он сделал глоток и раздражённо вытер усы:
— Надумал я его урезонить, а у него на одно моё слово — сотня кривых увиливаний! То затягивает песню о свободном нраве истинных мужей, то твердит, будто от книжной премудрости умом устал и надобно развеяться.
Чжу Цинчэнь, прижёвывая блюдо, с живостью вслушивался в суждения старца и сочувственно кивал:
— Угу... И что же дальше?
Почтенный учёный чиновник разгневанно всплеснул руками:
— А дальше я прямо сказал ему: кабы он был сошедшим на землю Ли Тайбо, я бы учить его не дерзнул — сам бы пал на колени и напросился в ученики. Но он — не Ли Бо, да и мои школяры особыми талантами от неба не отмечены. Мы — люди средних способностей: плывём против течения, не гребёшь — снесёт назад. Радоваться надо, если удаётся хотя бы не отступать! Не имеешь дарования великого мужа — нечего рядиться в его одежды да подбивать на глупости окружающих, вредя и себе, и людям!
Цинчэнь не удержался от смешка и усердно закивал:
— Уважаемый учитель, вы молвили истинную правду!
Назидание старца звучало куда суровее любых его собственных слов. Немудрено, что князь Цзин отбыл в столь дурном расположении духа.
Выпустив пар, старый чиновник смягчился:
— К счастью, мои сорванцы оказались парнями толковыми, размыслили о выгоде и вреде и не поддались на его уговоры.
— Ваша методика наставления поистине приносит плоды! — не пропустил случая выразить почтение Цинчэнь.
Старец добродушно ухмыльнулся:
— Да и ты у нас не промах, проявляешь прозорливость. Я слышал, князь Цзин первым делом бросился к тебе, но получил от ворот поворот?
— Было дело, — согласился Цинчэнь и из любопытства поинтересовался: — А откуда вам сие ведомо?
Старый чиновник с невозмутимым видом пояснил:
— Едва переступив мой порог, он принялся выговаривать, будто ты человек узколобый, горделивый и заносчивый, и тебе далеко до моего благосердия.
Сидевший подле другой учёный чиновник поднял взор от пиалы:
— Хм, мне он задвигал ровно то же самое.
— И мне, — подал голос третий.
Чжу Цинчэнь состроил озадаченную мину.
Что за чудные выкрутасы в голове у этого человека? Чтобы подольститься к уважаемым старцам, нужно обязательно смешать с грязью его? И кто после этого узколобый?
Цинчэнь отложил палочки — от такой низости князя Цзина у него напрочь пропал аппетит.
— Чего ж ты замер? — забеспокоился старый чиновник. — Ты ведь с самого начала раскусил его дурные помыслы, оттого и отказал. Мы его наветам не поверили, так что и ты не бери в голову.
Цинчэнь уныло качнул головой:
— Кусок в горло не лезет.
— Ешь-ешь, молодым надо кушать досыта, чтобы расти вышиной!
— Ну... ладно, — неохотно уступил Цинчэнь и вновь взялся за палочки.
Старец тепло улыбнулся:
— Вы только взгляните на нашего Сяо Чжу: душа чистая, душа широкая! Только что губы дул, а пригубил стряпню — и снова просиял.
Цинчэнь поднял глаза:
— Почтенный учитель, это вы меня так хвалите?
— А как же иначе? Давай, налегай на еду.
Закончив обед, пожилые учёные протёрли губы платками, после чего бережно сняли чехлы, защищавшие их пышные бороды, вытащили гребешки и принялись усердно расчёсывать растительность на лицах. Мужам науки надлежало блюсти чинность и безупречный вид в любой ситуации.
Чжу Цинчэнь, подперев щеки ладонями, сидел за столом и с глуповатой улыбкой наблюдал за этим ритуалом.
— Чему скалишься? Вот вырастишь собственную бороду — точно так же возиться будешь.
— Да так... вспомнил своего прежнего наставника.
Старики ласково переглянулись и по очереди погладили юношу по голове.
* * *
Время пролетело незаметно, и подкрались новогодние праздники.
Произошло событие довольно изрядное: правитель, славившийся неистребимой любовью к пышным пиршествам, неожиданно издал указ об отмене традиционного новогоднего приема во дворце.
Император сослался на зимние стужи, из-за которых сановникам тяжело добираться во дворец без риска подхватить хворобу. Вместо совместного пира государева кухня рассылала изысканные угощения прямо по домам придворных.
Чжу Цинчэнь от такой новости пришёл в несказанный восторг. Он едва оправился от болезни, терпеть не мог смотреть на придворные пляски, да и вообще ленился лишний раз выходить из дому. Сидеть в тепле и уплетать императорские яства — что может быть благодатнее?
Да святится имя Его Величества!
Выслушивая указ, Чжу Цинчэнь согнулся в поясном поклоне с таким пылом и сокрушительным рвением, словно совершал священный обряд.
Когда посланный евнух вернулся с докладом, император, облачённый в тёплые халаты, отдыхал на ложе с закрытыми глазами, внемля нежным звукам цитры.
Евнух Ян низко склонился:
— Почтенный учитель Сюй высказал некоторое недоумение, но, осознав государеву заботу, выразил глубочайшую признательность. Почтенный учитель Гао поступил точно так же... А вот Учитель Чжу расспросами себя утруждать не стал. Услыхав указ, просиял до крайности, сложил руки в приветствии да так ретиво кланялся, что чуть оземь не грохнулся. Благо ученик подхватил, а не то полетел бы ковырем.
Император тихо усмехнулся, приоткрыл один глаз и повелел:
— Повтори-ка.
Слуга заколебался, усомнившись в собственном слухе, но быстро спохватился:
— Учитель Чжу несказано обрадовался. Кланялся с такой страстью, что едва не перекувыркнулся.
Правитель подпёр лоб рукой и снова издал короткий смешок.
В тот же миг в его голове прозвучал досаждающий электронный голос:
[Хозяин системы, убедительная просьба контролировать свои эмоции]
Император покашлял, пытаясь поджать губы и вернуть лицу суровый вид, но улыбка упорно рвалась наружу.
Ну отчего этот Чжу Цинцин такой потешный? Отменили новогодний пир — эка невидаль! Чему тут радоваться до такой степени, чтобы едва не разбить себе нос? Едва представишь эту картину — и сдержаться невозможно.
[Прошу хозяина системы взять эмоции под контроль...]
— Заткнись. Разве я не держу себя в руках? — мысленно рявкнул правитель, пока уголки его губ всё ещё предательски подёргивались.
* * *
В Канун Малого Нового года вся Государственная академия собралась за праздничным столом.
В зале ярко горели свечи, жарко пылали жаровни с углём, создавая уютное тепло. Чжу Цинчэнь восседал на почетном месте по правую руку от старейшин, принимая новогодние поздравления от школяров.
— Желаем почтенным учителям Сюю и Гао, а также всем старцам крепкого здравия и долголетия в сто лет!
— Желаем учителю Чжу доброго здоровья... и тоже перешагнуть столетний рубеж!
Цинчэню показалось, будто в этих словах скрывается какой-то подвох. На душе стало как-то неловко — складывалось ощущение, будто его чествуют с восьмидесятилетием! А ведь ему едва исполнилось двадцать!
Самый старший из чиновников, белобородный старец, сидевший в центре, опёрся о стол и поднялся с кубком в руке:
— Желаю нашим ученикам прибавить года и мудрости! Пусть новый год превзойдёт ушедший, принесёт радость, здоровье и неиссякаемый поток вдохновения. А тем, кому весной предстоит весенний столичный экзамен, — узреть свои имена в золотых списках! Поднимем же сию чашу за цвет нашей державы, за будущих оплотов государственного мужества!
Цинчэнь поднялся вслед за всеми, весело прищурился, вытянул кубок вперёд и осушил его до дна.
Старшим чиновникам не подобало увлекаться хмельным, потому они ограничились одной чашей, да и ученики не смели докучать им тостами. А вот Чжу Цинчэню повезло куда меньше: среди наставников он числился самым молодым, и юноши наперебой стремились засвидетельствовать ему почтение.
Пригубив пару кубков, Цинчэнь замахал руками, пытаясь сохранить место в желудке для вкусных яств:
— Полно, полно, хватит с меня!
Ученики со смехом подступили ближе:
— Учитель пригубил лишь из чаши старшего брата Лю! Неужто вы гнушаетесь нами, считая нас не столь смышлеными, как брат Лю?
— Вовсе нет...
— Тогда наставнику не следует проявлять предвзятость!
Чжу Цинчэнь на миг задумался, а затем совершенно спокойно изрёк:
— Если на чистоту, вы и впрямь уступаете Ань-эру и в сообразительности, и в прилежании. Учитель, конечно, вслух этого не скажет, но в глубине души... самую малость вами пренебрегает.
Ученики обомлели:
—?
Воспользовавшись их замешательством, Цинчэнь юрко скользнул за спины пожилых чиновников:
— Всё-всё, больше не пью, я приступаю к еде!
Ученики ринулись было за ним, но старцы быстро шуганули их:
— Пошли вон, озорники! Совсем страх потеряли — где это видано, чтобы учителя за полы одежды таскали?
Смеясь, молодые люди рассредоточились по зале, принимаясь состязаться в поэзии и затевать хмельные игры.
Чжу Цинчэнь, уютно устроившись между стариками, отставил кубок и взялся за палочки. Пожилые чиновники тоже находились в прекрасном расположении духа, вкушая блюда и неторопливо беседуя.
— Вот пройдёт праздник, и снова настанет весенний столичный экзамен. Первого числа первого месяца порог Храма Великого Просветления опять изрядно потопчут.
— Старик Гао, и тебе не совестно воспоминать об этом? А кто три года назад дежурил у ворот монастыря до рассвета, мечтая возжечь первую благовонную палочку?
— А в итоге чжуаньюанем на экзаменах стал ученик старика Сюя! Кабы мы тебя тогда не скрутили, ты бы весь храм по кирпичикам разобрал!
— Да тот храм — сплошное мошенничество! — залился краской старец Гао. — И вообще, я знал, что вы меня удержите! Я даже в повозку сесть не успел, вы меня под руки сцапали. Разве я хоть одну черепицу там отбил?
Цинчэнь оторвался от еды и с изумлением воззрился на спорящих.
О чём это они?
Гао похлопал юношу по тыльной стороне ладони и наставительно произнёс:
— Сяо Чжу, ты человек молодой, многих вещей не знающий. Про тот Храм Великого Просветления за пределами городских стен слух ходит, будто бы тот, кто успеет возжечь первую палочку в первый день нового года, непременно станет чжуаньюанем. Я сам проверял — всё это бессовестный обман! Не верь и даже близко не подходи. Наверняка эти бредни выдумали мелкие торговцы благовониями, что торгуют у ворот, дабы набить кошельки.
Чжу Цинчэнь послушно и серьёзно закивал:
— Хорошо, я всё запомнил.
Прочие чиновники расхохотались:
— Сяо Чжу, не слушай ты этого старого лиса! Он тебя просто запугивает, чтобы ты не составил ему конкуренцию, глупыш!
Старик Гао взвился:
— Что за напраслина?! Разве я способен на такую низость? Стал бы я дурачить Сяо Чжу? Я лишь пекусь о том, чтобы парень не наступил на те же грабли, что и я!
Цинчэнь не стал слушать подшучиваний остальных. Отложив палочки, он обеими руками сжал ладонь Гао и с глубочайшим почтением посмотрел ему в глаза:
— Почтенный учитель Гао, давайте договоримся: ни вы, ни я в тот храм не пойдём.
Гао ответил ему твердым, исполненным решимости взглядом и сжал его пальцы:
— Славный мальчик! По рукам: никто из нас туда ни ногой. А кто нарушит клятву — тот предатель памяти предков!
— Истину молвите!
Они скрепили уговор крепким рукопожатием и под недоумёнными взглядами коллег поднесли чаши, знаменуя союз.
Так явился на свет «Альянс категорического отказа от воскурения фимиама в Храме Великого Просветления»!
* * *
После Кануна Малого Нового года Государственная академия закрыла свои двери на каникулы.
Ученики разъехались по родным домам, а Чжу Цинчэнь предался долгожданному отдыху. Пролежав в постели двое суток, он почувствовал, что ещё немного — и окончательно обленится. Чтобы прогнать скуку, он велел поставить у ворот усадьбы стол и принялся бесплатно писать весенние парные надписи для простого люда.
Его ученики тоже принесли наставнику новогодние дары. Лю Ань преподнёс редкий древний оттиск с каменной стелы, а Пэй Сюань притащил целую телегу, гружённую свежими фруктами и ягодами.
Цинчэнь одной рукой похлопал по плечу Лю Аня, а другой — Пэй Сюаня:
— Вы мои лучшие ученики!
Нынче у него имелась как пища духовная, так и телесная!
Лю Ань лишь улыбнулся, а Пэй Сюань смущённо опустил взор:
— Учитель захваливает нас.
Цинчэнь обнял их за плечи и потянул к столу:
— Раз уж пришли — помогайте писать парные куплеты.
* * *
Желающих получить заветный иероглиф оказалось столько, что Цинчэнь в одиночку переставал справляться. Он решил задействовать учеников, однако собравшийся народ забраковал почерк обоих юношей!
Письмо Лю Аня сочли чересчур сухим и резким — такое подходило не для радостного Нового года, а скорее для поминовения на праздник Цинмин. Почерк же Пэй Сюаня выглядел слишком архаичным и тяжеловесным — словно высеченный на надгробии.
Поистине, идеальная пара!
Горожане даже добродушно посоветовали: через пару месяцев, когда наступит Цинмин, этим двоим стоит объединиться и торговать своими услугами — один пусть пишет поминальные парные надписи, а второй высекает эпитафии на плитах, глядишь, и озолотятся.
Лю Ань от возмущения вспыхнул и принялся засучивать рукава, намереваясь вступить в споры, но Пэй Сюань удержал его:
— Брат Лю, не стоит... Полно тебе.
Цинчэнь, помирая со смеху, заставил обоих растирать тушь и резать бумагу.
Тут из толпы донеслось:
— А вот у учителя Чжу почерк — просто загляденье!
Цинчэнь откашлялся, горделиво выпрямил спину и повыше поднял кисть.
То-то же! Знай наших!
Но в следующую секунду горожане продолжили:
— Учитель Чжу пишет эдакими кругляшами — точь-в-точь как он сам! Посмотришь на такие иероглифы — и сразу видно: в дом придёт счастье и достаток!
Чжу Цинчэнь опустил взор на свои одеяния.
Ну да, он напялил на себя пару лишних халатов и подбитую мехом накидку... Но разве это повод называть его «кругляшом»?!
Заметив, как наставник надулся, горожане весело запричитали:
— Ой, глядите-ка! Ну точно один в один!