Предновогодняя кутерьма пролетела неприметно, и вот настал канун праздника.
Последнюю парную надпись — для собственных дверей — Чжу Цинчэнь вывел сам. Едва тушь просохла, Сун Фэн взобрался на стремянку и прикрепил алые полосы к косякам.
Учитель Чжу с тёмным кляксообразным росчерком на щеке стоял у ворот, уперев руки в бока, и с сияющим видом любовался собственной работой.
До чего хороша! Какая каллиграфия! Какая поэзия!
«Эх, Цинчэнь, ты был лучшим среди книжников в том мире — и в этом остаёшься непревзойдённым!»
Сун Фэн спустился с лестницы и бросил взгляд на хозяина:
— Учитель.
Чжу Цинчэнь встрепенулся:
— Передай слугам: кто хочет уехать к родным на Новый год — пусть закончат утренние дела и отправляются. Всё равно в усадьбе кроме меня никого не останется, прислуживать некому. Главное, чтоб не дали мне умереть с голоду.
— Слушаюсь, — улыбнулся юноша. — Но мне идти некуда, так что я останусь. Голодная смерть вам точно не грозит.
Ученики разъехались по домам, слуги тоже разошлись к семьям. Оттого предновогодний вечер у Чжу Цинчэня выходил куда тише и скромнее, чем праздничный Малый Новый год.
Он сидел за столом в гордом одиночестве. Слева красовалась тарелка с цзяоцзы с начинкой из сочного черемшового лука, справа — с пряной горчицей, а посередине возвышалась пиала с ароматным тёмным уксусом. Со стороны он казался вылитым одиноким стариком, оставленным на произвол судьбы.
Из близких рядом находились только Сун Фэн да Система.
Чжу Цинчэнь подпёр щеку кулаком и подумал, что уж лучше бы принялся за пиршественный стол в императорском дворце — там хоть народу побольше да веселее.
Светящийся шарик опустился ему на плечо:
— Опять по дому скучаешь?
— Скучаю, — вздохнул Чжу Цинчэнь, обхватив лицо ладонями. — Раньше на Новый год у нас всегда шум стоял гвалтом, все собирались за одним огромным столом. А после ужина мы с Ли Юэ и друзьями выбегали во двор — запускали хлопушки, играли в снежки... Я ведь родом с юга, к северной стряпне не привык, так Ли Юэ специально для меня варил отдельную пиалу сладких рисовых шариков — таньюань.
Не успел он погрузиться в печаль, как за воротами раздался выкрик:
— Учитель Чжу! Учитель Чжу-у! Куда у вас в доме весь народ делся?
Чжу Цинчэнь подскочил:
— Здесь я, здесь!
Из-за крытой галереи показался евнух-посланник, а за ним — две вереницы слуг. Гость бывал у него не раз, а потому дорогу знал прекрасно.
— Едва отыскал! Где же ваша дворня?
— Отпустил по домам на праздник, — улыбнулся Цинчэнь. — В усадьбе остались лишь мы с парнем. Извините, уважаемый почтенный, что заставили ждать.
— Не беда, — добродушно отозвался тот. — Я прибыл по указу Его Величества, дабы доставить Учителю несколько блюд с императорского стола.
Чжу Цинчэнь согнулся в глубоком поклоне:
— Вассал Чжу Цинчэнь с трепетом принимает высочайшую милость.
— Нынче праздничная ночь, Его Величество повелел обойтись без чинных церемоний. Взгляните-ка, Учитель, по вкусу ли придутся яства?
Евнух взмахнул рукавом. Слуги по очереди шагнули вперёд с резными деревянными ларцами-шаньхэ. В днища ларчиков были встроены медные жаровни с тлеющими углями, отчего блюда с пылу с жару не успели остыть ни на йоту.
Проходя мимо Чжу Цинчэня, евнухи приподнимали крышки, давая поглядеть:
— Окунь-белка в кисло-сладком соусе!
— Свинина в глазури «Личжи»!
— Утка с дикой сливой!
Блюдо сменялось блюдом, и глаза у Чжу Цинчэня разгорались всё ярче.
Посланник довольствовался этой реакцией: сразу видно, попали в точку.
— И последнее, — торжественно выкликнул он. — Рисовые клёцки таньюань с кунжутной начинкой.
Слуга снял крышку с резного фарфорового туеска. В белоснежной пиале из чистого нефрита покоились пять круглых шариков, напоминавших безупречные жемчужины.
Чжу Цинчэнь замёрз, глядя на них. В голове промелькнула дикая, смутная мысль, но тут же растаяла — евнух снова подал голос:
— Его Величество изволил молвить: вкушать таньюань в новогоднюю ночь — к полному изобилию и семейному единению.
Чжу Цинчэнь опомнился и наклонил голову:
— Передайте Его Величеству мою глубочайшую признательность. Я вкушу каждое блюдо до единой крошки.
— Нынче дворцового пира не устраивали, — добавил евнух напоследок. — Сбережённые средства Император передал Ведомству общественных работ, дабы те закупили праздничные огни и затеяли пальбу у городской стены на радость простому люду. Если Учитель свободен, выходите поглазеть. Только не задерживайтесь — хорошие места разбирают мигом!
Заняться Чжу Цинчэню больше было нечем, да и уныние как рукой сняло.
— Сун Фэн, быстро за стол! Перекусим — и бегом за городские ворота, занимать лавки под салют!
За столом разделить трапезу оказалось проще простого: Сун Фэн взял на себя обе тарелки с цзяоцзы, а Чжу Цинчэнь расправился с большей частью императорских яств и дочиста выскреб пиалу с таньюань.
Сытые и довольные, они взвалили на спины лёгкие складные табуреты и выскочили за порог.
Весть об устроенном казной представлении уже разнеслась по всем улицам и переулкам. У подножия крепостной стены чиновники разбили прочные шатры из промасленного холста, защищавшие от пронзительного ветра. Внутри полыхали жаровни с углями, а разносчики бесплатно потчевали желающих обжигающим имбирным отваром.
Чжу Цинчэнь устроился на табурете, поджав ноги, обнял ручную грелку и с блаженным видом воззвал взор к небу. Ночь выдалась ясной: пусть луны не было видно, но бездонный купол усыпали колкие, яркие звёзды.
— Огни ещё не палили, а ты уже сияешь, как глупый, — заметила Система.
— А я просто обожаю суматоху! — с улыбкой отозвался Цинчэнь. — Главное, что не торчу один в пустом доме. На душе сразу тепло!
Прямо за спиной Чжу Цинчэня возвышалась главная надвратная башня. Оттуда открывался лучший вид на всю округу, однако простым горожанам путь наверх был заказан.
На самой вершине стены стоял Император. Вокруг него теснились музыканты и танцовщицы с флейтами и лютнями.
Опёршись руками о зубчатый парапет, Ли Юэ смотрел вниз — туда, где под навесами толпился народ.
Чжу Цинчэнь сидел к нему вполоборота на своём крошечном табурете, сжавшись в смешной подрагивающий комочек.
Император не удержался: поднёс к глазу большой и указательный пальцы и слегка «сжал» ими миниатюрную фигурку вдали.
Крохотный совсем. Меньше фаланги.
В голове снова раздался отвратительный металлический писк:
[Просьба к хозяину системы: удерживайте эмоции под контролем]
Ли Юэ раздражённо сжал зубы:
«Да я и так держу! Я что, сбежал вниз и уволок его в палаты? Мне уже и взглянуть нельзя?»
[Хозяину системы следует строго соблюдать характер персонажа]
«Доклады не читаю, армию чиновникам отдал, пьянствую каждый день, а в праздник притащил на стену ораву плясуний — это ли не деспот?! Чего тебе ещё надо? Не нравится — сам садись на трон и прави!»
Система предпочла промолчать.
Внезапно с оглушительным свистом в ночное небо взвилась первая ракета. Раздался громовой раскат, и над городом распустился гигантский огненный цветник.
Император повернул голову. Вспышки света озарили профиль Чжу Цинчэня и его широко раскрытый в изумлении рот.
— О-о-о-о!
Цинчэнь отродясь не видывал столь грандиозного салюта!
— Система, ты видишь?! Слышишь, какая махина?! До чего же красиво!
Система утомлённо вздохнула:
— Вижу, вижу, у меня сенсоры работают. Тоже мне, Великий воспитатель наследника... Никакой чинности. Очутишься в современном мире — прямо на месте в обморок шмякнешься.
— А что такое современный мир? — Чжу Цинчэнь был слишком увлечён, чтобы ждать ответа. В небе расцвёл новый огненный сноп. — Ух ты! А этот ещё краше!
На башне же царило мрачное молчание. Ли Юэ не желал портить праздник мордобоем с искином, а искин не горел желанием получать по шапке. Паритет сохранялся до тех пор, пока оба держали языки за зубами.
Огни угасли, но Чжу Цинчэнь всё ещё сидел на табурете, зажав уши — в голове гулом отдавали эхи взрывов. Лишь когда Сун Фэн осторожно окликнул его, он неохотно поднялся:
— Ладно, похоже, всё. Домой.
Он шёл неторопливо, то и дело оглядываясь назад в надежде на продолжение. Но небо оставалось тёмным.
У самых городских ворот Цинчэнь заметил знакомый экипаж. У обочины стояла повозка почтенного старца Гао.
Цинчэнь подошёл ближе:
— Старец Гао!
Старый учёный отодвинул занавеску:
— А, Сяо Чжу! Ты откудова здесь?
— Салют смотрел! — рапортовал Цинчэнь. — А вы что тут делаете?
— Я... да тоже салют смотрел.
— О как, — удивился Цинчэнь. — Изнутри закрытой кареты?
Старик запнулся:
— Так праздник-то кончился, вот я и собрался восвояси!
— Понятно, — Цинчэнь кивнул и остался стоять на месте, уставившись на старца немигающим взором.
Старик Гао помялся:
— Ты чего не идёшь-то?
— Жду, пока вы первыми отъедете, почтенный.
— Да ну тебя, иди давай! У меня ещё дела в городе.
— Ну ладно...
Почуяв неладное, но так и не разгадав чужого замысла, Цинчэнь вернулся в усадьбу. Вместе с Сун Фэном они встретили полночь, встретив приход Нового года. Когда ночной стражник пробил в колотушку первый час, Цинчэнь вручил слуге алый конверт с монетами и выпроводил спать.
Перед сном он строжайше наказал Системе:
— Завтра разбуди меня как можно раньше!
— Это ещё зачем?
— Надо! Просто разбуди ни свет ни заря, понял?!
— Ладно-ладно, поставлю тебе будильник на шесть утра.
Наутро будильник взвизгнул ровно в шесть.
Едва прозвучал первый звук, Чжу Цинчэнь подскочил на кровати, будто подброшенный пружиной. Не поднимая шума, он молниеносно умылся, натянул тёплые одежды, надвинул на уши меховую шапку, извлёк из-под кровати бамбуковую корзину, вывел из конюшни коня и выскользнул через боковую калитку.
Город ещё спал после бурной ночи. Цинчэнь пустил коня вскачь по пустынным улицам.
Система едва успевала лететь следом:
— Ты куда намылился?! Куда летишь сломя голову?!
Цинчэнь молчал, сжав зубы.
Он подоспел к городским воротам аккурат в тот миг, когда стражники взялись за засовы.
«Ессс! Я точно первый!» — ликовал он про себя.
«Да первый в чём?!» — вопила Система.
Едва тяжёлые створки разошлись на полвершка, Цинчэнь проскользнул в щёль вместе с конём и рванул во весь опор.
Он мчался без оглядки, пока перед ним не возникли каменные ступени... Храма Великого Просветления!
Того самого легендарного обиталища духов, где воскурение первейшего фимиама в первый день Нового года даровало ученикам высший балл на дворцовых испытаниях!
А в корзине у Чжу Цинчэня ровными рядами лежали жертвенные свечи и благовонные палочки.
Система выпала в осадок:
— Ты же сам основал Альянс категорического отказа от воскурения фимиама в Храме Великого Просветления! Вы же со стариком Гао поклялись ни ногой сюда!
Цинчэнь спрыгнул с седла:
— Я несколько дней размышлял! Пэй Сюань — гений, но вдруг на экзамене у него рука дрогнет?! В романе вообще чушь написана, верить ей нельзя!
— А святым истуканам, значит, верить можно?!
— Замолчи! Не смей осквернять Божество Чжуанъюаней!
Ворота обители ещё были заперты. Чжу Цинчэнь, прижимая к груди корзину, взлетел по крутой лестнице и осторожно постучал в дубовые створки — не дай бог напугать грациозного Божественного Покровителя Экзаменов!
Прильнув к щели, он прошептал самым елеистым голосом:
— Преподобные отцы, вы открылись? Позвольте войти, отбить поклоны!
Юный послушник с метлой в руках неторопливо подошёл с той стороны. Едва он приоткрыл засов, как в щель уставился пылающий надеждой человеческий глаз. Монашек от неожиданности едва не выронил метлу.
Опомнившись, он поклонился:
— Благодетель, обождите малую малость...
В этот момент за спиной Цинчэня раздался грохот каретных колёс и топот копыт. Выглянув из-за плеча, Чжу Цинчэнь обомлел: к подножию холма на всём скаку неслись экипажи остальных почтенных учёных мужей!
Из окон карет вывалились седые головы:
— Сяо Чжу! Сяо Чжу уже на лестнице!
— Ах ты хитрый лис! Никакой он не дурачок, он хитрожопый пройдоха!
— Погоняй! Погоняй быстрее!
Цинчэнь в панике забарабанил в створку:
— Святой отец, бросьте церемонии, отворяйте! Мне нужно воскурить первейший фимиам за моего будущего чжуанъюаня! Будущее всей державы Великой Ци висит на этом засове!
Едва послушник отодвинул задвижку, Чжу Цинчэнь тенью метнулся в щель, оставив монашка глотать пыль.
«Я первый! Первейшая палочка — моя! Первое место дворцового экзамена достанется моему ученику!..»
Преодолев одним махом несколько пролётов, он уже готов был ворваться в главный храм, но внезапно застыл на пороге как вкопанный.
Перед главным изваянием Будды стоял... почтенный старец Гао.
Сокрушительно благоговейно он держал в руках три дымящиеся палочки, благородно согнулся в трёх поклонах и истово водрузил первейшую свечу в абсолютно чистый, пустой бронзовый треножник.
Гром среди ясного неба!
Чжу Цинчэня словно молнией ударило. Земля ушла из-под ног.
Первое место... выпорхнуло из рук!
Старец Гао окончил молитву, обернулся и невинно улыбнулся:
— О, Сяо Чжу! И ты прибыл?
Он подошёл, похлопал обомлевшего юношу по плечу и сочувственно вздохнул:
— Ничего-ничего, в следующий раз повезёт. Я столько лет учительствовал — право слово, пора бы и мне взрастить хоть одного чжуанъюаня.
Цинчэнь стоял ни жив ни мёртв, едва лепеча:
— Но как... Я же прошёл в ворота первым в ту же секунду, как их отперли... Откуда вы здесь?!
Старик Гао ласково погладил его по шапке:
— Глупый ты ребёнок. Я ещё со вчерашнего вечера ночевал в храмовой келье!
— Вы обманщик! — Чжу Цинчэнь от ярости затопал ногами. — Вы же сами говорили: «Кто пойдёт воскурять фимиам, тот предатель предков»!
— Так ты ж сам пришёл!
— Я... да наши предки не настолько мелочные!
Старец Гао снова потрепал его по макушке:
— Ступай-ступай, если поспешишь — успеешь воскурить хотя бы вторую палочку за банъяня.
— Угу... — удручённо буркнул Цинчэнь, поднимая корзину.
В ту же секунду мимо него, отталкивая локтями и опираясь на клюки, пронеслись остальные седые учёные мужи. Задыхаясь, они ввалились в святилище:
— За банъяня — второе место!
— За таньхуа — третье место!
— Всё, первую тройку разобрали!
Старик Гао с искренней жалостью посмотрел на юношу:
— Эх, бедняжка... Ничего не попишешь, осталась тебе только последняя палочка.
Чжу Цинчэнь с размаху швырнул корзину на каменные плиты, грохнулся прямо на ступени и, воззвав к небесам, зарыдал во весь голос:
— Всё! Я так больше не играю! Умываю руки!