Отправляя их в столицу, Чжэньго-гун специально выделил опытных проводников, досконально знавших дорогу. Чжу Цинчэню не пришлось забивать голову дорожными хлопотами — все его мысли сводились к одному: копить силы, чтобы по прибытии в столицу вступить в смертельно опасную игру с венценосным самодуром.
В первый же день пути, ближе к вечеру, отряд остановился на постоялом дворе. Смыв с себя дорожную пыль, Цинчэнь собрался было забраться на ложе и вместе с Системой посмотреть мультфильмы — та как раз настроила виртуальный экран.
Но из-за двери раздался осторожный стук, а вслед за ним — жалобный голос Чу Юньяна:
— Учитель...
— А? — Цинчэнь вздрогнул, велел Системе скрыть экран и поспешил открыть. — Что стряслось?
На пороге стоял юный генерал, прижимая к груди одеяло. На его лице застыла детская обида на весь мир:
— Не могу уснуть.
Цинчэнь оглянулся: у стены как раз стояла небольшая кушетка.
— Хочешь лечь со мной в одной комнате?
— Угу! — Юньян закивал так ревностно, будто ждал этого предложения всю жизнь.
— Заходи.
— Спасибо, учитель! — Просияв, мальчишка прошмыгнул внутрь и принялся устраивать себе спальное место.
О мультфильмах пришлось забыть. Чжу Цинчэнь забрался под укрытие собственного одеяла и привычно прижал к себе невидимый ком Системы.
Чу Юньян погасил светильник. В темноте на несколько мгновений воцарилось молчание, а затем раздался тихий, несмелый шепот:
— Учитель... Я, наверное, ужасный трус?
— С чего ты взял? — отозвался Цинчэнь. — Ты ведь впервые уезжаешь так далеко от дома. Это совершенно нормально.
— Но я же генерал! Пусть и маленький... Стыдоба-то какая, — зарываясь носом в подушку, бубнил мальчик; голос его становился всё глуше. — Если честно, я ещё тогда струсил, когда подслушал ваш разговор с дедушкой и отцом.
Он понимал: ослушайся он указа — и вся семья окажется под ударом. И чтобы не тревожить близких, Юньян напустил на себя бесстрашный вид и без колебаний отправился в путь.
Цинчэнь мысленно вздохнул. Не перегнул ли он палку, расписывая грядущие ужасы? Слышалось намерение лишь заставить родичей сплотиться и проявить бдительность, а в итоге мальчишка теперь мучается от бессонницы.
Поразмыслив, Учитель Чжу мягко произнёс:
— Не бойся, я не дам тебя в обиду. К тому же... в столице, помимо дворца и властолюбивого государя, есть немало замечательных мест. Там весело.
— Правда? — тихонько переспросил Юньян. — А если меня убьют до того, как я успею всё посмотреть?
Цинчэнь не удержался от смешка:
— Не убьют. До столицы ещё шагать и шагать, по дороге тоже найдётся чем заняться. Вряд ли император подошлёт убийц прямо на тракте.
Юньян неохотно хмыкнул.
— Это моя вина, — продолжил успокаивать его Цинчэнь. — Сгустил краски, нагнал страху. Ты главное не бойся. В столице есть одна лавка, где готовят невероятную тушёную свиную рульку. Обязательно тебя туда сведу! А ещё там продают изысканные пирожные. Весной их лепят в форме персиковых цветов, но сейчас, ближе к осени, чаще делают в виде сочных мандаринов.
Разумеется, в столице этого мира Цинчэнь ещё не бывал. Он вспоминал тот город, по улицам которого бродил вместе с Ли Юэ в своей прошлой жизни.
— В конце концов, мы идём туда вместе. Если уж судьбе угодно сулить нам гибель — умрём бок о бок. Или ты не веришь своему наставнику? Я ведь Инго-гун, а значит, бесстрашен и непобедим!
Чу Юньян окончательно отмяк и тихо выдохнул:
— Хорошо.
* * *
После этого разговора путешествие превратилось в приятную прогулку: Цинчэнь и Юньян двигались без спешки, останавливаясь в живописных местах и пробуя местную кухню. Спустя полмесяца экипаж молодого Инго-гуна, сопровождавшего младшего сына Чжэньго-гуна, въехал в столицу.
Город встретил их гулом сплетен и пересудов.
— Разве Его Величество вызывал не только младшего сына Чжэньго-гуна? Отчего же его сопровождает сам Инго-гун?
— Слыхал я, будто этот мальчишка с малых лет рос невыносимым сорванцом. Вот Инго-гун и невзлюбил сопляка, взялся лично вышколить да обуздать его по дороге!
— А-а, вот оно что!
Подобная молва была пущена не случайно — это входило в замысел Чжу Цинчэня. Повелитель призвал лишь Юньяна, и семейству Чжэньго запрещалось сопровождать юношу под страхом подозрения в заговоре. Цинчэню же требовался безупречный предлог, чтобы оказаться рядом.
И предлог нашёлся: дескать, юный Чу — невыносимый деспот и дикарь, а Чжу Цинчэнь не терпит подобной разнузданности. Это давало возможность свободно въехать в столицу и одновременно усыпить бдительность государя, внушив ему мысль о вражде двух влиятельных кланов. Одним ударом — двух зайцев.
— Если уж сам Инго-гун не вынес его характера, парень точно сущий дьявол!
— Да какая разница, каков он? При дворе быстро спесь сшибут!
— Легко говорить! А если у него рожа синяя да клыки изо рта торчат? Взглянешь — и сам без оглядки дёру дашь!
— Тише вы! Едут, едут!
Цокот подков о каменную мостовую заставил зевак в чайных и тавернах прижать носы к окнам. Всем хотелось своими глазами увидать северного выродка. Вскоре сквозь городские ворота проследовали верховые слуги в неброских платьях, а следом за ними показались два статных скакуна — белоснежный и вороной.
На белом коне восседал Чжу Цинчэнь. Пурпурное чиновничье платье и чёрная шапка-уомо выгодно оттеняли его бледную кожу и алые губы. Поодаль от него на вороной лошади держался юный воин в серебристых доспехах, со сжатым в руке оружием. За годы, проведённые на суровом северо-западе, кожа Чу Юньяна успела загореть до темно-бронзового оттенка — ещё пару лет под палящим солнцем, и сравняется мастью со своим конем!
Черные, словно смоль, брови, пронзительный взор тёмных глаз, подобных полированным обсидианам... Несмотря на юный возраст, в плечах мальчишки уже угадывалась стать зрелого мужа, а осанка выдавала закалку истинного прирождённого воина.
В столице преобладали утончённые книжники, да и сами воеводы редко показывались на людях в боевом доспехе. Внезапное появление статного юного витязя буквально завораживало толпу. Разве не о таких юных героях вещают сказители на базарных площадях? Сегодня горожане наяву увидели живую легенду!
Нравы Да Ся отличались широтой: матери, имевшие незамужних дочерей, устремились домой, дабы скорее вытащить девиц на улицу. Пусть поглядят, каков из себя настоящий суженый!
Оглядев ахающую толпу, Цинчэнь бросил взгляд на Юньяна и тихонько хмыкнул. Юноша, уловив этот смешок, смущенно пробормотал:
— Учитель, хватит вам надсмехаться...
— Да брось ты, — ласково возразил Цинчэнь. — Ты глянь, как они тобой восхищаются. Чего тут стыдиться?
— Учитель! — Юньян готов был сквозь землю провалиться от смущения, но смуглый загар надёжно скрывал густую краску, залившую щеки. Напротив, насупившись и сжав губы, он казался горожанам олицетворением суровой воинской строгости.
— Ладно-ладно, — сжалился Цинчэнь. — Держись за моей спиной, я прикрою тебя от глазеющих.
Парнишка лишь поджал губы и слегка осадил коня, укрывшись за плечом наставника.
Держа поводья, Чжу Цинчэнь неспешно вёл отряд по главной улице. Даже когда они достигли ворот бывшей усадьбы Инго-гуна, молва о юном генерале всё ещё гремела за их спиной.
Останавливаться на казенном постоялом дворе Цинчэнь не рискнул — там вся челядь отчитывалась прямо перед императорскими ищейками. Потому он заранее отправил в столицу гонцов, чтобы те навели порядок в его родовой резиденции. Усадьба Чжэньго-гуна давным-давно отошла казне, но владения клана Чжу уцелели. Впрочем, сам Цинчэнь переступал этот порог впервые в жизни.
Сойдя с коня у парадного входа и передав поводья слуге, Цинчэнь на ходу давал указания:
— Хоромы здесь обширные. Мы с тобой поселимся в одном крыле. Прикажи гвардейцам взять под охрану лишь наш внутренний дворик. Главные ворота не трогайте — снаружи всё должно выглядеть так, будто мы не ждём нападения и ни о чём не подозреваем. Ясно?
— Предельно ясно! — выпрямился Юньян.
— Отлично. Мне нужно набело переписать прошение об аудиенции. Справишься с обустройством без меня?
— Справлюсь, учитель!
— Действуй.
Мальчишка вихрем помчался осматривать территории и расставлять караулы.
Вернувшись в отведённый покой и сменив дорожное платье, Чжу Цинчэнь опустился за письменный стол. Размяв пальцы, он взялся за кисть и аккуратно переписал заготовленный доклад. Тщательно проверив каждую строчку, он велел доверенному слуге немедленно доставить свиток во дворец.
Императорский вызов не заставит себя ждать — нагрянет завтра или поутру следующего дня. Цинчэнь размял затекшие кисти: впереди его ждала долгая, изнурительная схватка.
Вскоре вернулся Юньян:
— Учитель, всё готово! Наш двор закрыт наглухо, даже муха без разрешения не пролетит!
— Молодчина, — похвалил его Цинчэнь.
Пока императорский указ об аудиенции не подписан, показывать глаза на публике не следовало. Они разложили привезенные с севера дары, намереваясь раздать их сановникам после посещения дворца. Однако оставалось несколько человек, навестить которых Цинчэнь считал своим долгом.
Сменив пышные наряды на скромное платье и накинув плащи с капюшонами, Цинчэнь и Юньян незаметно прошмыгнули через калитку заднего двора.
Система указующей нитью вела их по переулкам, пока они не оказались у ворот усадьбы старого генерала Вэя. Того самого заслуженного воеводы, которого деспотичный правитель повелел забить палками, лишив возможности до конца дней сесть в седло.
В оригинальном романе описывались преимущественно постельные утехи персонажей, а редкие упоминания о делах государства служили лишь одной цели — показать кровавое безумие государя Сяо Чэнмина. Опозоренный Лю-шилан, разбитый лоб старого цензора Чэня и искалеченный генерал Вэй — все они являлись лишь разменными монетами в этой истории. Ведь глумиться над мелкими чинушами слишком мелко. Только унижение седых ветеранов, чьи имена гремели по всей стране, способно продемонстрировать абсолютную, неограниченную власть тирана, верно?
Генеральская усадьба встретила их заколоченными ставнями и мертвенной тишиной — склеп, да и только. Обойдя домовище кругом, Цинчэнь и Юньян проскользнули через ветхую боковую дверь. Едва вступив в жилое крыло, они почувствовали густой, въедливый запах жжёных трав и горьких снадобий.
Домочадцы сгрудились у ложа, безуспешно пытаясь напоить хозяина отваром:
— Отец, ну выпейте хоть глоток! Без лекарств вы же не поправитесь!
Старый генерал Вэй, бледный как полотно, беспомощно лежал на животе — раны от ударов палок до сих пор не зажили. Слабой рукой он оттолкнул пиалу и тихо произнес:
— Не стану. Месяцы идут, а толку никакого...
Сбросив бамбуковую шляпу, Цинчэнь поспешно переступил порог:
— Генерал Вэй!
Завидев его, старик преобразился: глаза его мгновенно налились слезами, а дрожащая рука потянулась к гостю:
— Сяо-гунъе...
Цинчэнь припал к краю кушетки и крепко сжал огрубевшую ладонь ветерана:
— Дядюшка Вэй...
Старик зарыдал, от бессильной ярости колотя кулаком по израненному бедру:
— Обидно мне, Сяо-гунъе! До чего же бессовестно со мной поступили! Позор такой смыть нечем... На что мне эта жизнь? Лучше уж от голода сгинуть!
Цинчэнь обнял старого воина за плечи:
— Полно, полно вам... Расскажите всё мне. Мы обязательно что-нибудь придумаем!
Полководец, покрывший себя славой на полях сражений, на склоне лет подвергся палочным ударам и был калекой лишён права взойти на коня... Позор немыслимый! Чу Юньян, сам будучи военным до мозга костей, глядел на немощного ветерана, и сердце его сжималось от горечи — перед глазами вставали образы деда и отца.
Вдруг генерал Вэй вскинул голову и, заметив юношу за спиной Цинчэня, ужаснулся:
— Э-это... Чей это парнишка?!
Цинчэнь поспешил утихомирить старого воина:
— Это внук старого генерала Чу из дома Чжэньго-гуна! Помните его? Вы ведь плечом к плечу сражались в прежние годы!
Взор старика туманился от мучительных воспоминаний. Но стоило ему осознать сказанное, как лицо его исказилось смертельным испугом. Он забился на ложе и отчаянно закричал:
— Беги! Беги отсюда! Слышишь, беги!
Он пытался дотянуться до Юньяна, беспомощно загребая воздухом:
— Не смей оставаться в столице! Не ходи во дворец! Прочь! Убирайся прочь!
— Что с ним? — Цинчэнь бережно прижал старика к ложу, дабы тот не растерзал собственные раны, и повернулся к домочадцам. — Почему генерал так испуган?
Вперед шагнул старший сын генерала Вэя. Сложив руки в уважительном поклоне, он запнулся, преодолевая стыд:
— Сяо-гунъе, вы не знаете всей правды... Отца подвергли ектении палками не за пустой проступок. Его наказали за то, что он силою прорвался сквозь дворцовые ворота.
— Но ради чего ему требовалось штурмовать дворец? — нахмурился Цинчэнь.
Мужчина опустил взор, понизив голос до шепота:
— Его Величество призвал во дворец моего младшего племянника — дескать, для обустройства фехтовальных поединков. Вскоре прибыл евнух и пригласил самого отца... Однако у дворцовых ворот стража отказалась пропустить старика. Заподозрив неладное, отец силой пробился внутрь. А когда ворвался в покои... — Голос мужчины сорвался на глухой хрип. —...он увидел, как евнухи держат мальчишку на ложе, сорвав с него почти всю одежду!
— Отец отбил ребёнка у этой своры и вырвался из дворца. На следующий день он явился на утренний прием, намереваясь вытребовать ответа у государя! Но Его Величество нагло заявил, будто никого не призывал, а отца повелел немедленно забить палками за дерзкое вторжение в запретные покои... Не заступись за него цензоры, старика забили бы насмерть прямо у трона.
Чжу Цинчэнь замер, неверующе вытаращив глаза.
Вот почему старого генерала извечили палками! Вот почему, увидав молоденького Чу Юньяна, он в ужасе закричал «Беги!»...
Выходит, безумный венценосец и прежде вытворял подобные мерзости!
— Какая гнусность! Какой неслыханный произвол!