Столичная военная академия
Церемония открытия учебного года
Ши Жань сидел среди первокурсников факультета пилотирования военных мехов, изо всех сил пытаясь унять дрожь в груди. Он поднял взгляд на сцену, где выступал Маршал.
Тот стоял у трибуны, утопавшей в живых цветах. Выправка, безупречно подогнанный мундир — весь его облик излучал некрушимую силу, а голосом, доносившимся из динамиков, казалось, дышал весь огромный зал.
— Каждому из вас, новому поколению академии, следует усвоить одну простую истину. Запомните: в этом мире нет ничего незыблемого. Нет ничего, что нельзя было бы сокрушить или уничтожить.
В зале царила тишина, нарушаемая лишь гулким эхом его слов.
— Война Империи с жуками длится столетиями, но это вовсе не означает, что жуки непобедимы. Мы способны сдерживать жуков, способны побеждать их в сражениях — и мы уничтожим их до последнего.
Маршал сделал паузу, обведя присутствующих ледяным взглядом.
— История Империи осталась в прошлом. Будущее принадлежит вам. Каким вы захотите увидеть этот мир — таким он и станет. Я не горжусь бронзовым монументом в мою честь, что стоит перед главными воротами. И искренне надеюсь, что настанет день, когда кто-то из вас собственноручно сбросит его с пьедестала.
Слова звучали откровенно крамольно. Что значит «нет ничего незыблемого»? Если можно истребить, значит, можно уничтожить и аристократию, и саму Империю?!
Высокопоставленные чиновники в первых рядах заметно изменились в лице, однако едва Маршал умолк, актовый зал взорвался оглушительными аплодисментами. Бурно рукоплескали студенты.
Чжу Цинчэнь, держа в руках пышный охапок свежих цветов, поднялся на сцену. Вручив букет, он мягко произнес:
— Благодарим Маршала за столь вдохновляющую речь. Каждое слово отозвалось в наших сердцах...
Гу Янь принял цветы. Одной рукой он удерживал букет, а второй властно обнял Чжу Цинчэня за талию, прижав к себе, и негромко произнес на ухо:
— Чжу Цинцин, ты и со мной решил изъясняться казенным языком?
Чжу Цинчэнь смущенно улыбнулся, повернулся к объективам студенческих камер и вскинул пальцы в знаке «победа». Гу Янь, не выпуская его плеч, тоже развернулся к кронштейнам вспышек. Камеры запечатлели вместе Маршала Империи и Розу Империи.
Затем начались бесконечные, скучные и штампованные выступления руководства академии.
Сидя в президиуме, Чжу Цинчэнь и Гу Янь сокрушались от звенящей тоски. Сонливость навалилась такая, что они чуть не столкнулись лбами.
Спустя вечность речи наконец иссякли, и под сводами зала загремел гимн Империи. Едва торжество завершилось, Ши Жань вскочил с места, намереваясь пробиться к учителю.
Однако другие курсанты оказались проворнее. Не успел он сделать и пары шагов, как Маршала и Чжу Цинчэня окружила плотная стена студентов. Ши Жаню оставалось лишь переминаться с ноги на ногу на самом краю толпы.
— Маршал, вы действительно верите, что можно истребить полностью? Означает ли это, что война закончится еще на нашем веку?
— Да.
— Маршал, ваши слова о свержении... Вы имели в виду, что мы должны превзойти вас, или действительно призываете к мятежу?
— И то и другое. Если у вас хватит сил и духа — дерзайте, я не против.
— Господин Чжу, каковы ваши дальнейшие планы? Войдете ли вы в Комитет по правам Омег? Продолжите ли выступать их голосом?
Чжу Цинчэнь покачал головой:
— Никому не нужны представители, каждый способен говорить за себя сам. Я обычный человек, со своими слабостями и заблуждениями. Не хочу, чтобы Омеги Империи сотворили из меня кумира. Как и Маршал, я надеюсь, что однажды вы перерастетe и сбросите меня с моего пьедестала.
Вопросы студентов разительно отличались от поверхностных расспросов журналюг — в них чувствовалась острая мысль.
Встретившись взглядом с застрявшим в отдалении Ши Жанем, Чжу Цинчэнь тепло улыбнулся ему и жестом попросил подождать. Парнишка послушно кивнул.
Вопросы сыпались один за другим. Проректор несколько раз выразительно кашлял, намекая, что пора отбывать, но Чжу Цинчэнь и Гу Янь отпустили руководство и терпеливо отвечали каждому курсанту. Лишь к полудню, когда молодежь наконец проголодалась, толпа неохотно рассеялась.
Только тогда Ши Жань подошел ближе:
— Учитель...
— Есть вопросы, молодой человек? — с улыбкой спросил Чжу Цинчэнь.
— Я... — Ши Жань понизил голос. — Учитель, вы с Маршалом говорили всерьез?
— Разумеется, — Чжу Цинчэнь макнул подбородком в сторону выхода. — Пошли, прогуляемся по территории, обсудим по дороге.
Чиновники и ректорат тем временем проводили для Маршала экскурсию по новым учебным корпусам и демонстрировали его собственное изваяние. Выглядело это анекдотично: Маршал только что призвал снести этот монумент, а теперь вынужден смотреть на него в компании свиты. Вся делегация чувствовала себя неловко, и лишь Гу Янь держался совершенно невозмутимо.
Чжу Цинчэнь сослался на желание осмотреть общежитие Ши Жаня и увлек ученика прочь.
Они брели по тенистой аллее. Время было обеденное, студенты разбрелись по столовым, вокруг не было ни души.
— Вчера, когда ты звонил, мне показалось, что ты чем-то обеспокоен, — мягко произнес Чжу Цинчэнь. — Что стряслось? О чем ты хотел поговорить?
Ши Жань поджал губы, словно не в силах подбирать слова. Он сгорал от желания спросить про мятежников, но выдать волонтера, передавшего ему листовку, не мог.
Чжу Цинчэнь не торопил его. Он шел рядом, время от времени касаясь свисающих с веток листьев и подмечая красоту парка.
Наконец Ши Жань собрался с духом:
— Учитель... Могу я узнать, как Маршал намеревается поступить с повстанческой армией? Начнется подавление? Или...
— Когда мы ужинали со старым судьей, разве наша позиция не была очевидной? — перебил его Чжу Цинчэнь. — Ты забыл? Мы не станем подавлять мятежников.
— Но... — Ши Жань заколебался. — Мятежники есть мятежники. Если однажды я... Как вы поступите со мной?
Чжу Цинчэнь едва заметно нахмурился.
Заметив это, Ши Жань испугался и поспешно добавил:
— Вы с Маршалом так много сделали для меня... Я знаю, что система Империи гнила насквозь, и любой имеет право примкнуть к повстанцам. Любой, кроме меня! Я останусь с вами. Даже если вы станете частью старой аристократии, даже если мятежники решат ударить по вам в первую очередь — я встану перед вами и защищу вас!
Чжу Цинчэнь широко раскрыл глаза, глядя на него с нескрываемым изумлением:
— Ши Жань, ты меня глубоко разочаровал.
— Что? — Юноша растерянно хлопнул ресницами. — Но... мне все равно! Я хочу быть на вашей стороне! Даже если вы окажетесь неправы, я все равно буду с вами!
— Глупости и вздор! — Чжу Цинчэнь с досадой хлопнул его по плечу. — Чему я тебя учил?!
Ши Жань упрямо наклонил голову:
— Я никогда не стану вашим врагом!
— А почему нет?! — Чжу Цинчэнь строжайше посмотрел на него. — Твой учитель — символ, взращенный Империей для укрощения и дрессировки Омег. Я — марионетка, выставленная этой системой на передний край! И если Империя порочна и должна быть уничтожена, то и я, как человек, пользующийся ее привилегиями и служащий ее рупором, обязан быть сброшен в небытие вместе с ней!
— Это не так! — в отчаянии выкрикнул Ши Жань. — Вы лучший человек на свете! Вы не имеете ничего общего с этим гнилым строем!
— Ши Жань, мне стыдно за тебя, — отрезал Чжу Цинчэнь. — В отличие от твоих сокурсников, ты на собственной шкуре познал всю мерзость имперских порядков. Ты бывал в суде, ты говорил со старым судьей, ты стоял на наших с Маршалом плечах! Ты должен был прозреть раньше и глубже остальных! И о чем ты думаешь теперь?! Твои сокурсники, никогда не видевшие того, что видел ты, уже пробуждаются, пишут манифесты, создают тайные общества! А ты приходишь ко мне и капризничаешь, как ребенок?!
— Нет... — Ши Жань покачал головой, в его глазах блеснули слезы. — Я не хочу... Я не хочу быть вашим врагом! Не хочу шагать по вашим плечам...
— В тот день, когда я спросил тебя, хочешь ли ты увидать супругов Шэнь, я ясно дал понять: то, что ты живешь в поместье Маршала, не обязывает тебя слепо повиноваться нам. И сейчас ничего не изменилось. Я всего лишь обучил тебя чайному искусству и составлению букетов. Я не твой хозяин. В день нашей первой встречи я спросил, какова твоя главная цель. И ты ответил: сдать экзамены и поступить в академию. Так спроси же себя прямо сейчас: что для тебя важнее всего теперь, когда ты здесь?
Чжу Цинчэнь сделал шаг ближе и закончил тихим, но непреклонным тоном:
— Если ты считаешь, что твоя обязанность — привязать себя к нам с Маршалом и вместе хранить верность умирающей Империи... Что ж, спасибо за заботу о моей старости, но я еще не настолько немощен, чтобы меня кормили с ложечки. Если же у тебя есть иные стремления — не говори мне о них. Иди и делай. И не переживай за нас. Мы давно подготовили себе путь к отступлению.
Он похлопал ученика по плечу и пошел прочь:
— Пойду обедать с Маршалом.
Ши Жань остался один на опустевшей аллее. Он сжал в кулаке спрятанный в кармане бумажный комок, достал его и бережно развернул. Прошлой ночью он перечитывал эту листовку десятки раз, пока дешовая бумага едва не истлела от пальцев.
Говорят, в древности ученики боевых искусств должны были одолеть своего наставника, чтобы получить право сойти с гор. Но он... он меньше всего на свете хотел побеждать своего учителя.
* * *
Чжу Цинчэнь был всерьез досадован.
Ему казалось, что после судебного процесса, после разоблачения семейства Шэнь и разговоров со старым судьей юноша проявит больше зрелости. А тот уперся, точно бык. Проснулся, да не до конца! Надумал себе: придут мятежники — и он грудью закроет символы старого режима?! Какая нелепость...
«Ну не кипятись ты так, — успокаивал его в голове ментальный шар Системы. — Ему же всего шестнадцать! Ты требуешь, чтобы он вот так запросто восстал против собственного наставника? Слушай, Чэнь-чэнь, а ведь твои ученики невероятно преданны! Можешь смело уходить на покой».
Чжу Цинчэнь лишь вздохнул.
Спустя три дня, уже в поместье Маршала, раздался звонок. Чжу Цинчэнь снял трубку и услышал виноватый шепот Ши Жаня:
— Учитель...
— Ну? — буркнул Чжу Цинчэнь.
— Я... — замялся юноша.
— Так, молчи, — перебил его Чжу Цинчэнь. — Ты еще слова не сказал, а я уже знаю, какую глупость ты намереваешься выдать.
— Но я... — Ши Жань поперхнулся. — Я вовсе не собирался глупить!
— Не нужно посвящать меня в такие вещи, — строго чеканным тоном произнес Чжу Цинчэнь. — Помни: перед тобой Роза Империи, лицо и голос государства.
— Понял... — тихо отозвался парнишка и уже собрался попрощаться, как вдруг услышал мягкий голос учителя:
— Ты пообедал? Денег в академии хватает?
Сейчас с ним говорил не официальный символ власти, а обычный наставник.
Ши Жань повеселел:
— Пообедал! Забыли, учитель? На моем счету десятки миллионов звездных кредитов — мне и на сотню жизней хватит!
— Вот и отлично, — кивнул Чжу Цинчэнь. — На выходные приедешь?
— Конечно!
Так они и помирились.
* * *
Прошло два года. Ши Жаню исполнилось восемнадцать.
В академии он трудился не покладая рук и два года подряд удерживал первое место на факультете. Кроме того, он тайком примкнул к подпольной организации мятежников.
После того как всплыла гигантская преступная сеть, стоящая за семейством Шэнь, народ окончательно разочаровался в имперском строе. Революционное движение росло как на дрожжах, охватывая в первую очередь студенческую молодежь. Ши Жань писал статьи, печатал подпольные газеты, организовывал сходки и щедро финансировал движение из средств, полученных в качестве компенсации от Шэней.
Подполье только становилось на ноги, трат было много. Помимо помощи Ши Жаня, студенты подрабатывали и экономили на всем, а кое-кто из анонимных благодетелей в обществе периодически присылал крупные суммы.
Окончив академию с отличием, Ши Жань поступил на стажировку в Генеральный штаб и вскоре отправился на передовую.
Империя переживала глобальную чистку, военные чины освобождались один за другим. Спустя год стажировка завершилась: Ши Жань получил звание генерал-майора и мгновенно вошел в костяк высшего командования. Его сокурсники, примкнувшие к революции в студенческие годы, к этому времени также заняли ключевые посты в самых разных ведомствах, выжидая часа.
Прошло еще пять лет. Пламя мятежа бушевало по всей галактике.
* * *
Яркие лучи утреннего солнца пробились сквозь штору, заставив Чжу Цинчэня недовольно зажмуриться.
— Гу Янь... — сонно пробормотал он, поворачиваясь на кровати. — Ты снова забыл задернуть гардины...
Протерев глаза, он обнаружил, что подушка рядом пуста. Чжу Цинчэнь взглянул на часы — рань несусветная. Куда тот ушел?
Накинув на плечи мягкий халат, он в мягких тапочках вышел из спальни. В огромном поместье царила звенящая тишина.
Чжу Цинчэнь давно поддержал забастовку прислуги и отпустил дворецкого со слугами по домам, так что в последнее время они с Гу Янем хозяйничали вдвоем. Правда, бывший дворецкий, опасаясь, что хозяева помрут с голоду, периодически подбрасывал к дверям домашнюю стряпню.
— Гу Янь? Главный злодей? — Чжу Цинчэнь потянул носом воздух и пошлепал в сторону кухни. — Ты готовишь завтрак?
И действительно — Маршал стоял у плиты.
Чжу Цинчэнь прижался к его плечу:
— Мне яичницу с зажаристой, хрустящей корочкой!
— Будет сделано, — не поворачивая головы, ответил Гу Янь, ловко орудуя лопаткой. — Кстати, твой ученик наголову разбил на передовой и сейчас марширует на столицу. Представляешь, он прислал сотню отборных бойцов, чтобы оцеплять наше поместье и защищать нас.
— Ну... что поделаешь, — с улыбкой отозвался Чжу Цинчэнь. — Революционеры считают нас отжившим старьем, а роялисты — опасными радикалами. Мы теперь неугодны ни тем, ни другим.
Он сделал паузу и вдруг спросил:
— Маршал, не хочешь позавтракать в розарии? Розы как раз распустились.
— С удовольствием.
Гу Янь аккуратно переложил подрумяненную яичницу на фарфоровую тарелку.
Лепестки утренних роз были усыпаны росой, преломлявшей солнечный свет, точно мелкий жемчуг. Они уселись друг против друга в ажурной беседке, и тишину сада нарушало лишь едва слышное звяканье приборов о фарфор.
Враг в виде был повержен, и лучшего момента для свержения обветшалой Империи было не найти.
В этот самый миг Ши Жань за штурвалом новейшего боевого меха вел армаду через атмосферу. Мехи проносились над Планетой-свалкой, подобно звездопаду. Там, внизу, среди гниющего мусора, оставшиеся в живых члены семьи Шэнь дрались с бродячими псами за кусок черствого хлеба.
Не останавливаясь, Ши Жань устремился к столице.
Один точный залп — и главный корпус Имперского Совета, освещенный лучами заходящего солнца, содрогнулся. Здание, давно давшее трещину, рухнуло, и гул падения затерялся в ликующих криках граждан, заполнивших улицы.
Солнце уходило за горизонт. В парадном зале поместья, напоминавшем древний замок, давно отключили электричество. Огромные двустворчатые двери были распахнуты настежь, и закатный свет заливал паркет золотом — совсем как в былые времена. Вот только в зале не было ни души.
Сквозь пыльные витражи золотистые лучи падали на розарий.
Чжу Цинчэнь так и не переоделся с утра: на нем был все тот же белоснежный халат и пушистые домашние тапочки. Гу Янь же облачился в парадный маршальский мундир с подбитым темным шелком темным плащом.
Он шагнул к Чжу Цинчэню и грациозно протянул руку.
Они встали друг против друга — точно так же, как много лет назад на том полузабытом балу, — и в пустынном уголке угасающей эпохи начали вальсировать, исполняя последний танец Империи.
Чжу Цинчэнь поднял глаза на партнера:
— Маршал, как ты думаешь, что напишут о нас в учебниках истории?
— Пока твой ученик у власти, слишком плохо не напишут, — спокойно ответил Гу Янь.
— А точнее?
— Ну, скажем... — Гу Янь задумался на мгновение. — «Маршал Империи и Роза Империи были идеальной парой: один — главный злодей, второй — его верный сообщник».
— Я же всерьез спрашиваю!
Под грохот рушащихся стен старого мира Чжу Цинчэнь, держась за руку Гу Яня, кружился в танце, и полы его халата взлетали, точно крылья. Казалось, вся планета содрогается до самого основания.
Завершив поворот, он оступился и полетел прямо в объятия Гу Яня. Обхватив его за талию, Чжу Цинчэнь снизу вверх посмотрел ему в глаза:
— Найди меня пораньше в следующем мире, Ли Юэ.
Ли Юэ крепко прижал его к себе и абсолютно серьезно произнес:
— Обязательно, Чжу Цинцин.
Увидев его кивок, Чжу Цинчэнь мельком прошептал:
— Система, уходим.
Солнце окончательно скрылось за горизонтом, саван вспыхнувшего белого света окутал их обоих. Чжу Цинчэнь уткнулся лицом в грудь Ли Юэ, не разжимая рук.
Они вместе опустились в пышно цветущий розарий и в наступлении вечерних сумерек бесследно растаяли в воздухе.
* * *
Оказавшись в знакомом системном пространстве, Чжу Цинчэнь огляделся вокруг и обнаружил, что Ли Юэ снова нет рядом. Как бы крепко он ни сжимал его в объятиях перед переходом, сущность Ли Юэ не могла проследовать за ним в межарковую зону.
Светящийся шар Системы завис перед его лицом:
— Чэнь-чэнь, ты что...
— Да, — не пытаясь отпираться, признал Чжу Цинчэнь. — Он знает, что я знаю, а я знаю, что он знает. И он знает, что я знаю, что он знает...
— Так, хорош, у меня сейчас процессор закипит от твоих скороговорок! — перебила Система. — Вы же даже толком не признались друг другу! Ни поцелуев, ни признаний при свечах! Как это вообще считать за роман?!
— Главное, что мы оба все понимаем.
— Ох, ладно, выбирай следующий мир!
Белая вспышка — и перед Чжу Цинчэнем возникли несколько древних бамбуковых дощечек.
После опыта с «заботливым папочкой» Чжу Цинчэнь не стал вчитываться в иероглифы. Он просто протянул руку и наугад схватил одну из них:
— Вот эту.
Система подлетела ближе и вместе с ним вслух прочитала надпись:
— «Настоящий или фальшивый молодой господин: один из двух»?
— Чэнь-чэнь, да у тебя невероятное везение! — ахнула Система.
— Неужели? — с интересом спросил Чжу Цинчэнь. — И в чем же выгода?
Не успела Система ответить, как светившееся перо опустилось ему на лоб. Чжу Цинчэнь качнулся назад и вывалился из системного пространства.
* * *
[Название книги: «Когда завяли цветы»]
[Эпоха: Древний Китай (альтернативная история)]
[Теги: Цветок на недосягаемой вершине, Роковая ошибка, Дворцовые интриги и знатные дома]
Главного героя этой истории звали Линь Цзинчжэ.
Он появился на свет в глухой деревне Линьцзя. А поскольку рождение его пришлось точно на день праздника Цзинчжэ — Пробуждения насекомых, — деревенские старики, не мудрствуя лукаво, так его и нарекли.
Едва младенец родился, его мать сбежала в неизвестном направлении. Отец же оказался конченным пропойцей и заядлым игроком: он бросал дитя на попечение соседей или сердобольных стариков, а сам сутками пропадал в игорных домах.
Когда мальчик подрос и научился держать в руках утварь, отец забрал его домой — заставлял батрачить в поле и зарабатывать медяки. Если же папаше не везло за костяным столом или он приходил навеселе, Линь Цзинчжэ ждала беспощадная порка.
Лишь благодаря заступничеству соседей, подкармливавших мальчика черствыми маньтоу и укрывавших его от пьяного гнева родителя, дитя сумело выжить.
Так Линь Цзинчжэ дотянул до четырнадцати лет.
Днем он вкалывал на ниве или ходил в горы за дровами, а по вечерам, если пьяный отец брался за розги, мальчик уже мог поднять топорище и дать сдачи.
В тот год отцу улыбнулась удача: он выгреб из игорного дома крупный куш и от дикого восторга... скоропостижно скончался прямо за столом.
Линь Цзинчжэ без единой слезы отправился забирать труп и на последние выигранные отцом медяки устроил скромные похороны.
В заключительный день поминок к нищему, раскисшему от дождей двору Линьцзя подошла процессия: пять роскошных карет в окружении вереницы слуг.
Линь Цзинчжэ, облаченный в траурную холстину, первым делом подумал: «Надо бежать!» Он решил, что покойный папаша снова задолжал кредиторам, и те явились выбивать долги.
Однако в следующее мгновение из кареты показалась тонкая, белоснежная рука с точеными пальцами и отдернула парчовую штору.
Из экипажа вышагнул молодой дворянин. Лик его был подобен драгоценному нефриту, губы алели, а от всей фигуры веяло таким благородством, словно на грешную землю сошел бессмертный.
Линь Цзинчжэ замер, точно деревенский гусь, и совершенно забыл о бегстве.
Юноша подошел к нему и мягко спросил:
— Ты ведь Цзинчжэ, верно?
Мальчик лишь глупо кивнул.
Дворянин слегка наклонился и произнес с теплой улыбкой:
— Я — второй молодой господин из усадьбы маркиза Вэньюань в столице. Мое имя — Лу Цзимин.
— Господин Вэнь?.. — ляпнул ошеломленный мальчик.
Лу Цзимин тихо рассмеялся, и Линь Цзинчжэ вспыхнул до корней волос:
— Господин... господин Лу...
Слуги Лу Цзимина вежливо попросили деревенских разойтись: господину требовалось поговорить с сиротой наедине.
И Лу Цзимин открыл ему тайну, перевернувшую весь его мир.
Оказалось, что Линь Цзинчжэ — законный отпрыск столичного графа Чанпин!
— Четырнадцать лет назад твоя мать, госпожа графиня, нося тебя под сердцем, отправилась в горный монастырь на молебен, — рассказывал Лу Цзимин. — Неожиданно в обители вспыхнул пожар. От испуга у графини начались преждевременные роды, и она разрешилась от бремени прямо там. В то же время в монастыре рожала простая крестьянка. Увидев роскошное убранство и узнав, кто лежит рядом, подлая баба поддалась искушению и подменила своего новорожденного младенца на барчука...
Лу Цзимин умолк, выразительно оглядев нищую развалившуюся избушку.
Эта женщина и была той самой бежавшей матерью, которую Линь Цзинчжэ никогда не видел.
— Совершив подлог, она сбежала сюда. Но не вынеся побоев твоего приёмного отца, вскоре бросила ребенка и сбежала в столицу, где нанялась кормилицей в богатый дом. Лишь не так давно, находясь при смерти, она покаялась и открыла правду господину графу.
Линь Цзинчжэ стоял как громом пораженный.
Значит, он не сын пьяницы и игрока?! Он — наследник графского рода?!
Счастье захлестнуло его! Ему хотелось немедленно мчаться в столицу, чтобы припасть к ногам настоящих родителей. Отец наверняка окажется суровым, но справедливым мужем, а мать — исполненной нежности и доброты!
Однако Лу Цзимин удержал его, помог довести похоронный обряд до конца.
Линь Цзинчжэ порывался сбросить ненавистную траурную холстину, но Лу Цзимин строго заметил:
— Как-никак, он растил тебя четырнадцать лет. Проведи его в последний путь как подобает.
Опустив голову под осуждающим взглядом господина Лу, мальчик снова надел саван. Лишь после погребения, сжимая в руках деревянную поминальную дощечку приемного отца, он ступил на подножку барской кареты.
* * *
Графская усадьба поразила его величием.
Линь Цзинчжэ шел за Лу Цзимином сквозь бесконечную анфиладу резных ворот и галерей, пока не оказался в парадном зале.
Все было ровно так, как он себе представлял: во главе зала восседал величественный отец, а подле него — исполненная изящества мать.
От волнения у мальчика задрожали руки, и поминальная дощечка приемного отца выскользнула из пальцев, со стуком упав на паркет.
Линь Цзинчжэ поспешно нагнулся, чтобы поднять ее. Едва его огрубевшая от крестьянского труда рука коснулась дерева, рядом оказалась другая ладонь — белая, гладкая и нежная.
Подняв глаза, Линь Цзинчжэ встретился взглядом с юношей своего возраста.
Лу Цзимин мягко представил:
— Это твой... брат, И Цзычжэнь.
Заминка в его голосе не укрылась от Линь Цзинчжэ. Мальчик был не глуп и сразу догадался: перед ним тот самый барчук, с которым его подменили в колыбели.
И Цзычжэнь. «Цзычжэнь» — драгоценное дитя. Какое прекрасное имя...
Лу Цзимин, уловив его шепот, тихо поправил:
— В его имени иной иероглиф — «Истинный», а не «Драгоценный».
Линь Цзинчжэ залился краской: оказывается, он произнес свои мысли вслух!
Тем временем И Цзычжэнь с покрасневшими глазами поднял поминальную дощечку и со слезой в голосе прошептал:
— Отец...
Видя его слезы, Линь Цзинчжэ попытался утешить его:
— Не стоит так убиваться, он вовсе не был хорошим человеком...
Не успел он договорить, как с главного места раздалось ледяное покашливание.
Линь Цзинчжэ поднял взор и обомлел: отец смотрел на него с откровенным отвращением. Перепуганный мальчик перевел взгляд на мать — та лишь нахмурилась и печально отвернулась.
Он не понимал, что сделал не так! Он всего лишь выронил дощечку и попытался утешить И Цзычжэня — за что родители так возненавидели его?!
После тяжелой паузы граф произнес:
— Наше государство держится на сыновней почтительности. Пусть он не был тебе родным по крови, но он вырастил тебя! Как ты смеешь порочить имя усопшего? О мертвых не говорят дурно!
— Но он действительно... — попытался возразить Линь Цзинчжэ, но Лу Цзимин вовремя сжал его плечо, заставляя замолчать и покориться.
Пришлось склонить голову и просить прощения. Лишь после этого граф немного сменил гнев на милость и позволил ему остаться в доме.
— Произошедшее не должно стать достоянием разглашения, — сухо распорядился отец. — Мы с твоей матерью решили: для внешнего мира вы — близнецы. Ты — младший брат, Цзычжэнь — старший.
Отец брезгливо оглядел его щуплую фигуру:
— Какому ученью ты обучен?
— Я... Я знаю «Путешествие на Запад»... — робко пролепетал мальчик. В деревне он часто слушал местного грамотея.
Заметив, как потемнело лицо отца, Линь Цзинчжэ поспешно поправился:
— Отец, я... я не умею читать.
— Неотесанный деревенщина! — вынес вердикт граф. — Наглый лжец и невежда!
Строго выговорив сыну и повелев не позорить род, граф взмахнул рукавами и удалился.
Мать подошла ближе, но вместо ласки лишь укоризненно качнула головой и поспешила к И Цзычжэню:
— Бедный мой мальчик... Твой родной отец умер, не плачь, сердце у матери разрывается...
Линь Цзинчжэ застыл в полном недоумении. Ведь только что отец твердил о сыновнем долге! Если он должен был скорбеть по злодею-отчиму, то почему И Цзычжэнь не пролил ни слезинки по настоящему родителю?!
Отец приказал Линь Цзинчжэ держаться трехлетний траур по приемному отцу и запретил покидать усадьбу. Ему наняли древнего сурового наставника. При этом И Цзычжэню траур не назначался — тот свободно посещал столичную академию.
Каждые несколько дней отец вызывал обоих в кабинет для проверки успехов. Линь Цзинчжэ неизменно получал нагоняи и розоги, а И Цзычжэня осыпали похвалами. На оправдания мальчика, что тот учится лишь пару недель, а И Цзычжэнь — годы, отец лишь приказывал слугам выпороть «дерзкого мальчишку».
Вскоре Линь Цзинчжэ выучил урок и больше не перечил.
Видя отношение хозяина, слуги начали откровенно гнобить законного наследника: подсовывали помои, воровали его вещи. А когда он жаловался матери, по дому поползли слухи: дескать, «яблоко от яблони не далеко падает», парень спустил имущество на кражи и карты, как его путный отчим, а вину сваливает на честную дворню.
Вскоре и мать перестала верить родному сыну.
Линь Цзинчжэ казалось, что после смерти тирана-отчима и обретения семьи жизнь наладится. Но реальность оказалась куда кошмарнее.
Лишь один человек в столице относился к нему с теплом — Лу Цзимин.
Он часто наносил визиты, приносил сладости, объяснял сложные места в трактатах. То, что наставник не мог вбить в голову месяцами, Лу Цзимин разъяснял за пару минут. Линь Цзинчжэ полюбил его всей душой.
* * *
Так прошло три года.
В праздник Праздника фонарей Линь Цзинчжэ, назубок вызубривший сложнейшее эссе, впервые получил разрешение отца выйти в город.
Купив самый красивый фонарик, он поспешил к усадьбе маркиза Вэньюань. Но едва он подошел к воротам, навстречу ему выскочил совершенно пьяный Лу Цзимин.
— Мы поистине душой едины! — радостно выкликнул Линь Цзинчжэ, протягивая подарок. — Это тебе...
Лу Цзимин вцепился в его запястья и пробормотал:
— Цзинчжэ... Ты пойдешь за меня? Станешь моей женой?
По законам государства мужчины могли вступать в брак, хоть это и считалось редкостью.
Линь Цзинчжэ опешил:
— Я...
— Скажи только «да» или «нет»! — перебил Лу Цзимин.
Закрасневшись, Линь Цзинчжэ не успел открыть рот, как неподалеку раздались радостные хлопки.
И Цзычжэнь с сияющим лицом выбежал из тени:
— Замечательно! Я так и знал, что братец Цзимин души в тебе не чает! Бегу обрадовать родителей — Цзинчжэ нашел свое счастье!
Линь Цзинчжэ хотел остановить его, Лу Цзимин тоже порывался окликнуть, но И Цзычжэнь улетел точно на крыльях.
Пьяный Лу Цзимин тяжело навалился на плечо Линь Цзинчжэ, не переставая шептать:
— Выходи за меня... Пожалуйста, выходи...
Линь Цзинчжэ завел его в дом, уложил на постель, разули и, смущенно улыбнувшись, тихо прошептал на прощанье:
— Я согласен.
Благодаря содействию И Цзычжэня помолвка и свадьба состоялись в кратчайшие сроки.
Однако в день бракосочетания Линь Цзинчжэ с ужасом заметил: взгляд новоиспеченного мужа ни на миг не сводился с И Цзычжэня.
Ночью пьяный Лу Цзимин, уложенный на ложе, безостановочно стонал во сне: «А-Чжэнь... А-Чжэнь...»
Линь Цзинчжэ провел всю ночь на жесткой кушетке. Наутро Лу Цзимин божился, что ничего не помнит и, скорее всего, звал «А-Цзин», прося не брать в голову. Линь Цзинчжэ заставил себя поверить.
Они жили как добрые приятели — без страсти, но и без ссор. Вот только Лу Цзимин все чаще пропадал на пирах, а возвращаясь подшофе, снова твердил то же имя.
Однажды И Цзычжэнь пришел в усадьбу маркиза для обсуждения дел. Они заперлись с Лу Цзимином в кабинете. Линь Цзинчжэ решил принести им чаю и сладостей.
Подойдя к дверям с подносом, он вдруг услышал голос И Цзычжэня:
— Цзимин-ге, ты все еще злишься на меня?
Лу Цзимин молчал. И Цзычжэнь легко рассмеялся:
— Ты же знаешь мои амбиции: я собираюсь делать карьеру при дворе и не мог стать чьей-то мужней женой! В тот вечер, когда ты внезапно признался мне в любви и позвал под венец, я так перепугался, что ляпнул не подумав — предложил тебе спросить Цзинчжэ... Я и помыслить не мог, что ты действительно пойдешь к нему!
— Я стал заботиться о нем лишь потому, что ты сам слезно просил меня об этом, — сухо отозвался Лу Цзимин.
— Но я же видел, как ты к нему привязался! — усмехнулся И Цзычжэнь. — Я искренне верил, что он тебе симпатичен, потому и замолвил слово перед родителями. Теперь вы муж и жена — так относись к нему получше. Ты же знаешь, я перед ним в долгу...
— Ты уши мне прожужжал своим «долгом»! — с отвращением процедил Лу Цзимин. — По твоей указке я опекал его, но я никогда не планировал тащить его... в свою постель!
— Ой, да ладно тебе! В столице полно вельмож, увлеченных мужьями, — пренебрежительно бросил И Цзычжэнь. — Он ведь весьма неневрачен. Пусть книги в руках не держал и поговорить с ним не о чем, но в постели-то он, чай, хорош?
— От него вечно разит деревенской грязью, — ледяным тоном отрезал Лу Цзимин.
И Цзычжэнь звонко кокетливо хохотнул и крутанулся перед ним:
— А чем пахнет от меня?
Голос Лу Цзимина дрогнул:
— От тебя пахнет благородной тушью и дорогой бумагой.
Линь Цзинчжэ застыл за дверью. Кровь отлила от лица, земля ушла из-под ног.
Так вот в чем правда... Лу Цзимин всегда любил И Цзычжэня! А ласка и забота были лишь выполнением чужой просьбы.
И то предложение руки и сердца... Лу Цзимин сначала сделал его И Цзычжэню! И лишь получив отказ, в отместку и сгоряча пошел к нему, Линь Цзинчжэ!
Он никогда не был нужен. Он был лишь жалкой заменой!
Линь Цзинчжэ не стал дослушивать. Бросив поднос, он побрел в спальню, упал на кровать и тяжело заболел.
Лекари качали головами. И Цзычжэнь пришел навестить «больного брата». На глазах у угасающего Линь Цзинчжэ он непринужденно обнял Лу Цзимина за плечи и проворковал:
— Заботься о моем братике...
Услышав это, Линь Цзинчжэ не выдержал: его вывернуло наизнанку прямо на парчовые пологи И Цзычжэня.
Лу Цзимин тут же подхватил И Цзычжэня, опустился на колени и стал заботливо вытирать его полы платком.
— Мерзость! Какая мерзость! — в истерике закричал Линь Цзинчжэ. — Вон! Убирайтесь прочь из моей комнаты!
Он вцепился в отворот мундира Лу Цзимина:
— У тебя что, языка нет?! Не любил — зачем женился?! Ты что, немой?!
И Цзычжэнь изменился в лице, а Лу Цзимин, подхватив его под локоть, поспешно увлек прочь.
Линь Цзинчжэ потребовал развода. Но родня встала стеной.
Лу Цзимин заявил: пусть не фантазирует, он действительно любит Цзычжэня, но если Линь Цзинчжэ будет чтить приличия, ему обеспечат благополучную жизнь.
Отец загремел: быть мужней женой и без того позор, а развод окончательно изгадит репутацию рода! К тому же клан маркиза — опоры И Цзычжэня при дворе, разрыв погубит карьеру «старшего брата»!
Мать вторила: Цзимин просто увлечен, Цзычжэнь же не отвечает ему взаимностью, не смей позорить имя брата!
Сам И Цзычжэнь убеждал: «Тебе же лучше, если у меня все будет хорошо! Поддержишь меня — и сам не пропадешь».
Все они твердили, что таковы все браки: «Супруги — самые близкие и одновременно самые чужие люди».
Мать увезла обоих сыновей в горный монастырь — помолиться и развеяться.
Линь Цзинчжэ был сломлен. Ему казалось, что он действительно слишком многого хочет. Он ведь всего лишь сын пьяницы-игрока, ему просто повезло урвать кусок барской жизни...
Под надавливанием матери и И Цзычжэня он кивнул и пообещал, что по возвращении попросит у Лу Цзимина прощения.
И Цзычжэнь тут же повис на его руке:
— Спасибо, братик! Кстати, помысли за меня перед Цзимином: скоро будет пышный прием у сановников, пусть он возьмет меня с собой!
Линь Цзинчжэ выдавил фальшивую улыбку:
— Хорошо.
* * *
На обратном пути на кортеж напали разбойники.
Линь Цзинчжэ выхватил меч и вместе с немногочисленной охраной остался прикрывать отход матери. В результате они с И Цзычжэнем попали в плен.
Лу Цзимин с отрядом прискакал к самому краю ущелья. Разбойники приставили клинки к горлу обоих пленников и выставили условие: разбойники отпустят только одного. Кого он выбирает?
В глазах Лу Цзимина бушевало безумие, но он не колебался ни секунды:
— Цзычжэня! Отпустите Цзычжэня!
Он выбрал И Цзычжэня. Без единого сомнения!
Линь Цзинчжэ не выдержал и дико, безудержно расхохотался. Занервничавший разбойник со всей силы толкнул его в грудь.
Мальчик пошатнулся и полетел в бездонную пропасть.
Улетая в небытие, он успел заметить, как на лице Лу Цзимина мелькнул запоздалый дикий ужас.
* * *
[Задача хозяина: стать учителем Линь Цзинчжэ и помочь ему избежать гибели при падении с обрыва]
[Сложность мира: уровень B]
[Награда за задание: 5 очков жизни]