Чжу Цинчэнь оказался в самом хвосте!
Всё, с него хватит! Обманщики! Кругом одни обманщики! На словах твердят: «Учитель не вещал о чудесах, силе и божествах», а стоит отвернуться — и сами первыми бегут воскурять фимиам!
Чжу Цинчэнь уселся на каменные ступени перед храмом. Утирая руками пылающие от обиды глаза, в которых закипали слёзы, он с гневом обернулся к главному залу.
А старые учёные чиновники подготовились на славу: вынули из плетёных корзин свечи и благовония.
Чжу Цинчэнь попытался сорвать им всю церемонию, возопив во весь голос:
— Я должен быть первым! О Будда, Будда, видишь ли ты с небес?! Небо и земля мне свидетели, именно мой ученик станет чжуанъюанем!
Но стариков этим было не пронять. Они неторопливо и чинно зажгли свечи, расставили их по местам; ровные язычки пламени весело заплясали на сквозняке.
Чжу Цинчэнь в ярости стукнул кулаком по земле:
— Мой! Чжуанъюань будет моим!
Учёные мужи крепко сжали в ладонях длинные палочки благовоний и выстроились перед статуей Будды:
— Не обращайте на него внимания. Пусть этот маленький хитрец немного поплачет, пройдёт.
Чжу Цинчэнь отчаянно шумел снаружи, пытаясь сбить их с молитвенного настроя.
Рядом с ним в воздухе возникла Система, выведя на крошечный виртуальный экран картинку:
[Ползёт_в_тьме_от_отчаяния.jpg]
Чжу Цинчэнь подписи не разобрал, но изображение понял прекрасно:
— Да как ты смеешь надо мной насмехаться?!
Надувшись как мышь на крупу, Чжу Цинчэнь остался сидеть на ступенях, бездумно теребя длинные рукава.
Система опустилась ему на плечо:
— Обиделся?
— Ещё как! — строгим тоном ответил Чжу Цинчэнь. — Всё, я так больше не играю, хочу домой.
— Не кипятись. Пока задание не выполнено, домой всё равно не вернуться.
* * *
Чжу Цинчэнь сжал кулак и изо всех сил треснул по сверкающему шарику. До чего же раздражает!
Тем временем остальные учёные чиновники закончили молебен, оправили полы халатов и вышли на крыльцо — бодрые и просветлённые.
— Сяо Чжу, всё ещё дуешься?
Чжу Цинчэнь отвернулся, всем видом демонстрируя, что знать их не хочет.
Старые учёные чиновники уселись прямо рядом с ним, обступили со всех сторон, обняли за плечи и принялись утешать:
— Ну хватит тебе обижаться. Ты ведь и сам нас обхитрить пытался, разве нет?
— К тому же ты ещё молод, успеешь воспитать своего чжуанъюаня!
— А мы уже древние старики. Нам бы до того, как сомкнутся веки, выпустить в свет ещё парочку первых учеников — вот тогда сможем сказать, что жизнь прожита не зря.
Чжу Цинчэнь уже почти поддался их уговорам, но всё же сберёг в душе мелкую капельку досады.
— Ну-ну, не сердись. Ты ведь с самого утра на ногах, небось и крошки во рту не было? Пойдём в кельи, перекусим постными кушаньями. В Храме Великого Просветления монастырская трапеза — пальчики оближешь!
При упоминании еды Чжу Цинчэнь тут же вскинул голову:
— А чем кормить будут?
— Болотником, купырём да пастушьей сумкой. И немного соуса из дикой сливы, чтобы заправить рис!
Чжу Цинчэнь судорожно сглотнул:
— Ну ладно... Только я съем две пиалы!
— Да хоть двадцать съешь! Я сам пожертвую храму на фимиам, ешь, сколько душе угодно!
Старики подняли его под руки и повели в монастырскую столовую.
Монахи только-только поднялись и застыли за утренней трапезой.
Усадив гостей за свободный стол, молодой послушник принёс им целое деревянное ведро рассыпчатого риса и несколько тарелок со свежими дикими травами.
Чжу Цинчэнь сложил ладони вместе:
— Благодарю, маленький маститый.
Послушник слегка наклонил голову:
— Не стоит благодарности, благодетель. Приятного аппетита.
Чжу Цинчэнь засучил рукава, поднялся, взялся за деревянную миску и принялся накладывать рис. Насыпал с верхом, сверху уложил пару добрых щепоток зелени и щедро полил сливовым соусом.
Вооружившись ложкой, он начал тщательно всё перемешивать.
Один из старых учёных чиновников покровительственно заметил:
— Накладывай поменьше, никто у тебя не отбирает. А то сейчас разбросаешь всё вокруг.
Чжу Цинчэнь ловко и привычно орудовал ложкой:
— Не разбросаю, я умею!
Сливовый соус отдавал приятной кислинкой, и вместе с рисом это было невероятно вкусно.
Едва проглотив первую ложку, Чжу Цинчэнь мгновенно забыл обо всех печалях.
Он поудобнее уселся на мягкой подушке, покачиваясь из стороны в сторону, и казалось, ещё немного — и его воображаемый хвостик взлетит до самых небес.
Старые учёные чиновники переглянулись с весьма смешанными чувствами:
«До чего же Сяо Чжу отходчив... Стоило сделать один укус, как всю злость будто рукой сняло».
«Теперь можно не бояться его гнева: сунул кусочек покуснее — и порядок».
Услышав их шепоток, Чжу Цинчэнь поднял глаза, и выражение его лица мгновенно изменилось.
Сидевший рядом старый учёный чиновник тут же мягко прижал его голову ладонью:
— Ешь, ешь, не отвлекайся.
Чжу Цинчэнь отправил в рот ещё одну ложку риса.
М-м, до чего же вкусно!
Постная еда в Храме Великого Просветления и впрямь оказалась выше всяких похвал, так что Чжу Цинчэнь умял две полные миски за милую душу.
Покачивая ложкой, Чжу Цинчэнь торжественно поклялся:
— Если ни один из моих учеников не станет чжуанъюанем, я уйду в монахи прямо здесь, в Храме Великого Просветления!
Старые учёные чиновники нахмурились, сочувственно взглянув на него:
— Ты ещё молод, всё у тебя впереди...
В этот момент юный послушник тихо заметил:
— Благодетель... вы слишком много едите. Вы же так весь наш храм по ветру пустите.
Чжу Цинчэнь:?
Старые учёные чиновники спешно подхватили послушника под локти и оттащили в сторону:
— И зачем ты его дразнишь? Пошли-пошли скорее!
Насытившись, Чжу Цинчэнь взял свою плетёную корзинку и направился в главный зал — курить фимиам.
Раз уж пришёл, нельзя уходить без молитвы.
Солнце поднималось всё выше, и прихожан в храме заметно прибавилось.
Чжу Цинчэнь благоговейно застыл перед статуей Будды, сотворил глубокий поклон и мысленно произнёс:
«Пэй Сюань и Лю Ань, Лю Ань и Пэй Сюань... Пусть хотя бы один из них войдёт в тройку победителей! В знак благодарности твой верный раб обязуется до конца дней питаться лишь постной пищей... За исключением судака «белочка», свинины по-сучжоуски с личи и жареной свинины чашао...»
Система, слышавшая каждую его мысль, не выдержала:
— Ты бы лучше прямо сказал: ем абсолютно всё, кроме кузнечиков и саранчи.
«Молчи и не мешай мне молиться!» — Чжу Цинчэнь выпрямился, установил палочку благовоний в жаровню, вновь сомкнул ладони и, зажмурившись, повторил своё желание слово в слово.
— Готово! — Чжу Цинчэнь с гордым видом шагнул за порог храма. — С таким искренним порывом у меня точно всё получится!
Новое прочтение слова «искренность».
Чжу Цинчэнь вместе с несколькими учёными чиновниками немного прогулялся по монастырю и засвидетельствовал почтение настоятелю.
Кроме того, он приобрёл деревянную статуэтку бодхисаттвы Манджушри.
Он поинтересовался у коллег:
— А вы разве ничего не возьмёте?
Старые учёные чиновники лишь улыбнулись:
— Ты бери, бери. А мы уже давно взяли, дома ставить некуда.
— О-о.
Чжу Цинчэнь с величайшим почтением уложил статуэтку в свою корзину и бережно накрыл синей тряпицей.
Система вздохнула:
—... Ему не холодно.
Чжу Цинчэнь уверенно возразил:
— Ещё как холодно! Сейчас помчимся на лошадях, ветер снаружи гуляет ого-го какой, бодхисаттва точно замёрзнет!
* * *
Перед уходом старые учёные чиновники щедро пожертвовали храму на нужды.
Чжу Цинчэнь стоял рядом, уперев руки в бока и беспомощно разводя пустые рукава.
Ну да ладно, что с него взять — молодой ещё!
Вспомнив, сколько этот парень умял монастырского риса за завтраком, старые учёные чиновники вздохнули и достали из кошельков ещё немного монет.
Покинув Храм Великого Просветления, Чжу Цинчэнь повесил корзинку с бодхисаттвой Манджушри на руку и, держась обеими руками за поводья, неторопливо поехал в сторону города.
Повозки старых учёных чиновников следовали за ним.
На чистом белом снегу отпечатывались следы копыт и глубокие колеи — наступил новый год.
* * *
Вернувшись в усадьбу, Чжу Цинчэнь первым делом собственноручно расчистил на столике место, с глубоким почтением установил туда изваяние бодхисаттвы Манджушри, расставил подношения и зажёг курильницу.
Сложив ладони, он пообещал:
— Отныне я буду приходить сюда с поклоном каждый день — вплоть до самого окончания дворцовых экзаменов!
Благоговение Чжу Цинчэня отличалось поразительной временной точностью.
Система поменяла аватарку на электронном экране на панду, застывшую в глубоком замешательстве: [Хотел_сказать_но_промолчал.jpg].
В этот момент в дверь постучал Сун Фэн:
— Учитель, вы уже проснулись? Ученик Лю вместе с сокурсниками пришёл поздравить вас с Новым годом.
Чжу Цинчэнь отозвался:
— Да, встал уже. Входи.
— Хорошо. — Сун Фэн толкнул дверь и от увиденного застыл на пороге: — Учитель, когда это вы успели принести бодхисаттву?
— Только что.
— Вы выходили на улицу?
— Ну да.
Сун Фэн схватился за голову. Неужели он так оглупел от ночного бодрствования?
Когда это учитель успел уйти? И почему он ничего не заметил?
Чжу Цинчэнь похлопал юношу по плечу и вышел из комнаты.
Несколько учеников уже поджидали его в главном зале. Завидев учителя, они поклонились в пояс, желая ему доброго и мирного Нового года.
Чжу Цинчэнь с улыбкой принял поздравления, достал из рукава заранее приготовленные красные конверты хунбао и раздал каждому:
— Лю Аню — один, Пэй Сюаню — один, всем по конверту, ну и себе не забуду!
— Благодарим, учитель!
Чжу Цинчэнь чинно воссел во главе зала и одарил их самым «любящим» взглядом.
Система проворчала:
— Опять... Снова это выражение лица!
Спрятав конверты за пазуху, ученики протиснулись ближе к Чжу Цинчэню:
— Учитель, а можно нам побегать на заднем дворе, попускать хлопушки?
Чжу Цинчэнь состроил суровую мину:
— Сколько вам лет? Всё бы вам баловаться!
— Ну совсе-ем немного! А потом сразу сядем за книги.
— Ну ладно, — Чжу Цинчэнь поднялся и подался к ним ближе: — А вы принесли с собой петарды? Ну-ка покажите.
Ученики распахнули сумки, демонстрируя запасы:
— Учитель, пойдёте с нами?
Чжу Цинчэнь сморщил нос и замахал руками:
— Нет-нет-нет, идите сами.
Эти петарды бабахают слишком громко! Чжу Цинчэнь один играть боялся — бегает он не быстрей всех, не ровен час подзорвётся.
Вот если бы Ли Юэ был рядом и держал его за руку — другое дело!
Чжу Цинчэнь устроился в беседке на заднем дворе. Ученики вовсю резвились на снегу: шумиха, грохот, искры во все стороны, снежная крупа летит тучей!
Рассудительный Лю Ань уселся подле учителя и принялся заваривать чай. Но не успел он оглянуться, как младшие сокурсники с ног до головы обсыпали его снежными брызгами от очередного взрыва.
Лю Ань поднёс пиалу к Чжу Цинчэню и молча посмотрел на него:
— Учитель...
Чжу Цинчэнь всё понял без слов и понимающе кивнул:
— Иди.
Лю Ань поднялся, засучил рукава и неторопливым шагом направился к разбушевавшимся младшим.
* * *
На Праздник фонарей городские власти вновь устроили за стеной пышный салют.
Чжу Цинчэнь захватил раскладной табурет и отправился за город вместе со своими учениками.
Грохотали залпы, небеса расцветали огненными цветами, а юноши за его спиной наперебой делились впечатлениями:
— Вот этот красивый!
— И тот хорош! Вернёмся — обязательно сложу об этом стих.
Шумно.
Чжу Цинчэнь обернулся и негромко произнёс:
— Не забудьте, завтра мы возвращаемся к занятиям в академии.
Голоса учеников мгновенно стихли.
Им ужасно не хотелось в академию! Они не желали учиться!
Чжу Цинчэнь повернулся обратно, подпёр щёки ладонями и уставился на яркие всполохи в ночном небе.
Наконец-то вокруг стало тихо.
Впрочем...
Система в его голове раздражённо заворчала:
— Да прекрати ты вопить у себя в мыслях «ва-а-а»! В ушах же звенит!
Чжу Цинчэнь, не снимая ладоней с лица, отозвался:
— Не прекращу! Понятно? Я учитель, а ты — нет. Они обязаны меня слушать, а я тебя — не обязан!
Система сделала паузу и ядовито отчеканила:
— А тебе завтра с утра выходить на работу.
* * *
Чжу Цинчэнь попёрхнулся.
Он резко развернулся, сгреб своих учеников в охапку, и вся компания дружно взвыла в голос.
Не хотим учиться!
Не хотим работать!
Стоявшие неподалёку горожане опешили. Неужели фейерверки нынче настолько душевные? Отчего эти парни так рыдают, да ещё и в три ручья?
Когда салют отгремел, Чжу Цинчэнь побрёл домой, ведя за собой гуськом учеников, словно наседка — непутёвых цыплят.
Чжу Цинчэнь шмыгал носом, а глаза его всё ещё были красными от слёз.
В этот самый момент император в сопровождении придворных музыкантов спускался со смотровой башни.
Правитель бросил случайный взгляд вниз и, заприметив раскрасневшийся нос и заплаканные глаза Чжу Цинчэня, невольно нахмурился.
Его собственная Система недоуменно поинтересовалась:
— Чего это он разнюнился?
Император на полном серьёзе ответил:
— Должно быть, глядя на фейерверк, вспомнил обо мне. Прежде Чжу-цин был так ко мне привязан... Это я виноват: хотел порадовать его огнями, а вместо этого довёл до слёз.
Красный светящийся шарик подлетел ближе, послушал этот монолог, а затем разочарованно вернулся на место:
— Хозяин, Чжу Цинчэнь просто не хочет завтра идти на работу. С чего ты взял, что это из-за тебя?
Император:?
— Не верю. Ты всё врёшь.
По другую сторону улицы синий светящийся шарик, сидевший на плече Чжу Цинчэня, внезапно вздрогнул.
— Хозяин, я будто бы уловил странную ауру...
— Что?
— Уже исчезла. Я даже толком не успел понять, что это было.
— Наверное, это аура моей глубокой печали.
— Исключено. Твоя печаль настолько грандиозна, что её ни с чем не спутаешь, — Система сделала паузу. — К тому же ты при этом обычно топаешь ногами и катаешься по полу. Я ведь не слепая!