«Что за дрянь? Что ещё за подонок-семе?»
«Любит старшего брата, а когда тот его отверг, с досады идёт свататься к младшему?
Младшего терпит сквозь зубы, воротит нос от его деревенского вида, но из-за просьбы старшего превозмогает себя и изображает заботу?
Была тысяча возможностей расставить точки над i, но нет — молчал как истукан! Сознательно вводил парня в заблуждение, заставлял верить во взаимность, чтобы после свадьбы, когда деваться уже некуда, огорошить правдой.
И ведь наверняка мнит себя великомучеником и благородным рыцарем, грудью защищающим обоих братьев!»
Чжу Цинчэнь лежал на постели. Разомкнув веки, он уставился на россыпь звёзд, сиявших сквозь прохудившуюся крышу.
Система примостилась у самой подушки и сплошным моционом махала перед ним полупрозрачным экраном, нагоняя прохладу.
Почувствовав ветерок, Цинчэнь повернул голову к этому «грешному» синему шарику.
— Ты же уверяла, что мне повезло? — сквозь зубы процедил он. — И в чём же, позволь узнать, это везение?
— Ну как же... — Система замялась. — Разве ты не заметил? Этот мир куда меньше треплет нервы. Смотри, ты даже не колотишься головой о подушку!
— Да при чём тут «треплет»! Этот мир... он просто... — Чжу Цинчэнь рывком сел на кровати, на мгновение потеряв дар речи от возмущения.
— Надо же, у тебя кончились слова? — искренне удивилась Система.
— Этот мир... — Чжу Цинчэнь взъерошил волосы. — Поначалу вроде и не бесит, но стоит вдуматься — просто тошнить начинает!
Заметив его состояние, Система тут же перелетела ему за спину и принялась сочувственно поглаживать по лопаткам.
Чжу Цинчэнь подогнул ноги, подпёр лбом ладонь и тяжело вздохнул. Голова раскалывалась.
— Когда Линь Цзинчжэ вернётся в ту графскую усадьбу? — спросил он. — Ему ведь нанимут учителя? Когда они придут ко мне...
Договорить он не успел. С улицы донёсся яростный мужской вопль:
— Сучий потрох! Ты ещё огрызаться смеешь?!
Чжу Цинчэнь вскинул голову и мгновенно поднялся на ноги:
— Что там за шум?
Со стороны соседского двора без перерыва доносились проклятия:
— Деньги давай! Я кому сказал, гони деньги!
— Вовсе ты не приглашённый из графского дома наставник, — опомнилась Система. — Ты обычный деревенский учитель, который рассказывает деревенским «Путешествие на Запад»...
Не дослушав, Чжу Цинчэнь рванул к выходу.
— Чжу Цинчэнь! Обувь надень, глупый! — заверещала Система вслед.
Жилище бедного учителя ничем не отличалось от ветхой хижины. Когда Чжу Цинчэнь наотмашь толкнул неплотно прикрытую деревянную дверь, та с оглушительным треском врезалась в стену и окончательно развалилась.
Из соседних домов уже высыпал народ. В отличие от пылающего гневом Чжу Цинчэня, деревенские смотрели на происходящее с привычным унынием.
— Эх, опять Старик Линь Третий за сынка взялся. Бедный Цзинчжэ, когда ж его мучения закончатся?
— Пойду притруху какую поищу да снадобья от ушибов, позже отнесу мальчонке.
— А я подкрепления какого скорей соображу.
Старик Линь Третий исходил воплями, выбивая из Линь Цзинчжэ последние гроши.
Соседям было жаль парня, но вмешаться никто не отваживался. Все они — простые крестьяне, кормящие семьи тяжким трудом на земле. А Старик Линь Третий — отпетый пропащий пропойца. Свяжешься с таким, покалечит — и вся семья с голоду помрёт. Помочь ему они могли только так: подбросить лечебных трав да краюху хлеба, когда изверг выдохнется и угомонится.
Селяне тихо переговаривались. Чжу Цинчэнь стоял в тени, не роняя ни слова.
Один из соседей, повернувшись за лекарством, чуть не уткнулся в него.
— Учитель Чжу? — вздрогнул тот. — Вы чего здесь? Разбудил этот ирод?
Чжу Цинчэнь был единственным чужаком в деревне Линьцзя и единственным грамотеем. Поговаривали, будто в столице он не угодил какому-то вельможе, за что и сослали его в эту глухомань. Здесь он открыл небольшую школу, обучал деревенских ребятишек чтению и письму. Глядишь, кто-то выбьется в люди, уйдёт учиться в город или хотя бы сидельцем в лавку устроится — всяко лучше, чем весь век спину на пашне гнуть.
Оттого и относились к нему в деревне с особым почтением.
— Учитель Чжу, Старик Линь Третий опять мальчишку истязает, эх...
— Ступайте домой, отдыхайте, мы сами тут присмотрим.
— И то верно, вы же человек книжный, хрупкий, не дай бог заденет промеж делом.
Чжу Цинчэнь мягко отстранил протянутую руку:
— Пойду взгляну.
Он подобрал обломок от развалившейся двери, примерился к его весу и решительно направился на шум.
— Учитель Чжу... — попытались остановить его крестьяне.
— Всё в порядке, — качнул головой Чжу Цинчэнь и, волоча доску за собой, устремился вперёд.
Селяне, помешкав, стиснули зубы и с факелами двинулись следом. Всё-таки наставник их детей, нельзя давать его в обиду.
Деревню Линьцзя делила пополам небольшая речушка. Чжу Цинчэнь жил на южном берегу, а Линь Цзинчжэ — на северном.
Подхватив полы длинной рубахи, Чжу Цинчэнь босиком ступил прямо в воду. Ночной поток обжёг ступни ледяным холодом.
Крестьяне хотели было окликнуть его, указав на брёвнышко-мосток неподалёку, но Чжу Цинчэнь даже не замешкался. Загребая ледяную воду выше лодыжек, он лишь прибавил шаг.
Среди ночной тишины брань Линя Третьего рвала воздух подобно рыку бешеного зверя, а под ней глухо прерывался хриплый, дрожащий детский голос.
— Ах ты мразь, ты ещё с кулаками лезешь?! На отца руку поднимать?! — орал пропойца, нанося удар за ударом. — Деньги! Где деньги, паскуда?!
— Нету... Правда нету больше...
Возле развалившейся ограды Старик Линь Третий сгреб парнишку за ворот и рывком вздёрнул с земли.
— Не заговаривай мне зубы! — сплюнул ему в лицо изувер. — Я сам видел, как ты позавчера зайцев в город носил! В игорном доме все видовали, как ты медяками разжился! Гони медяки!
Подбежавшие крестьяне подняли факелы. Багровые отсветы упали на залитое кровью, синюшное лицо подростка.
Линь Цзинчжэ едва дышал, вися в прокуренной лапе пьяного отца, словно измочаленный тряпичный куль. Голова беспомощно откинулась назад, грудь едва вздымалась.
Толпа ужаснулась.
— Третий, завязывай! Совсем из ума выжил! Вон даже Учителя Чжу поднял своей руганью...
Старик Линь Третий, обдав всех перегаром, уставился на них мутными глазами:
— Какой ещё Учитель... Откуда тут нахрен Учитель?..
Пока он пьяно озирался, Чжу Цинчэнь выступил вперёд:
— Я. Я Учитель Чжу.
Пропойца повернул голову на голос — и в то же мгновение Чжу Цинчэнь с размаху врезал ему доской прямо по роже.
Раздался сокрушительный треск. Старик Линь Третий мешком грохнулся на землю, выпустив парня.
Кое-как перебирая руками и ногами, изверг поднялся и яростно замахнулся на обидчика:
— Ты чё за хмырь?!
Чжу Цинчэнь перехватил деревяшку поудобнее, перевёл дыхание и с громким замахом обрушил её на мурло пропойцы снова.
Старый горбыль не выдержал и переломился пополам, отлетев в сторону.
Старик Линь Третий взревел подраненным медведем и снова попёр на Чжу Цинчэня.
Наставник приготовился выдать ему укороченным обломком, как вдруг позади пропойцы раздался глухой, увесистый стук.
Старик Линь Третий замер на месте, а затем медленно заграбастал затылок ладонью.
Линь Цзинчжэ, хрипя, поднялся с земли и стоял сзади, до судорог сжимая в руках коромысло.
Каким бы избитым он ни был, именно он только что из последних сил огрел мучителя по голове.
Сквозь запекшуюся кровь, покрывавшую его лицо, горел непреклонный взгляд. Пусть его забивают до смерти, но человеку, заступившемуся за него, он навредить не позволит!
Нащупав на затылке здоровенную шишку, пьяный озверел окончательно. Он развернулся, чтобы растерзать мальчишку, но тут же получил остатком доски по виску от Чжу Цинчэня.
Шагнув вперёд, наставник заслонил собой ученика.
Получив подряд три или четыре сокрушительных удара, Старик Линь Третий растерял всю спесь. Он пластом лежал на грязи, тяжело и сипло отдуваясь, как пришибленный пёс, и явно боялся снова подняться.
— Значит... Учитель Чжу, — прохрипел он со злобой.
— Смотрю, хмель-то из башки выбило, раз признал, — хладнокровно ответил тот.
— Я собственного щенка уму-разуму учу, вам-то какое дело? — сплюнул пьянь кровавой слюной. — Что, мой сопляк вам мои деньги отдал? Или, может, вы за него заплатите?
— С сегодняшнего дня Линь Цзинчжэ — мой ученик, — чеканя слова, произнёс Чжу Цинчэнь. — Подымешь на него руку хоть раз — я шагну в управу.
— Ха! — гоготнул пропойца. — Чтобы отца за поротого сына в суд волокли? Слыхом не слыхивал! Да кто ты такой вообще?!
Чжу Цинчэнь лишь мягко улыбнулся:
— Я временно пребываю в этой деревне. Или ты и впрямь возомнил, будто перед тобой обычный нищий грамотей?
Он стоял с распущенными волосами, в одной белой исподней рубахе, и свысока с улыбкой смотрел на распластанного мерзавца. Было в его облике нечто по-настоящему жуткое — Старик Линь Третий невольно вздрогнул.
— Я прибыл из столицы. Неужели думаешь, у меня в судах и при дворах нет учеников? Захочу — и тебя упекут прямиком в Судебную палату Верховного суда. А за чинение разбоя и кровавой расправы у всех на виду закон карает однозначно: смертная казнь на месте.
Уголовную статью Чжу Цинчэнь, разумеется, выдумал на ходу, но откуда дремучему пропойце знать законы?
— Да я ж своего... собственного сына... — забормотал тот, давясь страхом.
— Тем хуже для тебя. Истязание и убиение собственного дитяти — обезглавливание с выставлением головы на позорный столб. В суде сидят мои ученики. Стоит мне шепнуть слово, и они вынесут приговор. Утром суд, сотня ударов палками для разминки, а потом... кху-кхъ!
Чжу Цинчэнь непринуждённо продолжил:
— Если палачу достанется острая сабля — в один миг голова отлетит. А если перед тобой отрубят полсотни голов и лезвие затупится... Будут пилить твою шею, как тупой пилой. Взад-вперёд, хрясь-хрясь. Голова-то отвалится, да на лоскуте кожи висеть останется.
Он говорил это с такой будничной интонацией, что у Старика Линь Третьего глаза на лоб вылезли. В его воображении так живо встала эта картина, что душа ушла в пятки.
Пропойца задрожал всем телом. В этой захудалой деревушке самым большим начальником для него был староста, а самым богатым — хозяин игорного дома. Когда вышибалы грозились сдать его уездным стражникам, он уже ходил под себя от ужаса. А тут какой-то столичный Верховный суд!
Он с опаской снизу вверх взглянул на Учителя Чжу. Тот стоял непринуждённо, слегка улыбаясь, точно речь шла о погоде. Линь Третий в ужасе отполз назад.
Даже деревенские переглянулись. Откуда у безбилетного учителя такая небрежная уверенность? Неужели он и вправду... непростой человек?
Чжу Цинчэнь прекрасно знал: с подобным отребьем нельзя ни договариваться, ни проявлять слабость. Их можно обуздать лишь чистым, животным страхом перед высшей властью.
— Запомни, — подвёл итог наставник. — Если ещё хоть раз тронешь Линь Цзинчжэ, я прикажу своим ученикам тебя казнить.
Не давая пропойце опомниться, он швырнул обломок доски ему в физиономию, развернулся и подошёл к мальчику.
Линь Цзинчжэ смотрел на него с изумлением:
— Учитель Чжу...
В следующую секунду ноги парня подогнулись, и он без чувств повалился навзничь.
— Цзинчжэ!
Чжу Цинчэнь подхватил его, соседи тут же подоспели на помощь.
— Скорей, скорей! Пойду за мазью!
— Несите в избу, глянем, что переломано!
— Ко мне несите, — перебил Чжу Цинчэнь.
* * *
Хотя жилище наставника ветшало и осталось без двери, там было куда чище и безопаснее, чем у пропойцы.
Селяне бережно уложили мальчика на жесткую тахту. Деревенский охотник, набивший руку на врачевании ушибов и ран, присел рядом, расстегнул на нём рваную рубаху и принялся за осмотр.
Чжу Цинчэнь зажёг единственный огарок свечи и установил у изголовья.
В темноте да в спешке Чжу Цинчэнь не успел разглядеть повреждения, но при свете свечи...
Зрелище было ужасающим.
Линь Цзинчжэ исполнилось четырнадцать, однако истощённый, щуплый мальчишка выглядел максимум на десять. Лицо превратилось в сплошной синяк, покрытый коркой запекшейся крови и грязи, а на груди темнел налившийся багровостью отпечаток тяжёлого сапога.
Женщины принесли тёплой воды и осторожно обмыли лицо парнишки. Охотник смазал ссадины снадобьем и наложил повязки.
К тому моменту, как закончили, ночь уже перевалила за полночь.
Селяне стали собираться: завтра с рассветом выходить в поле, работу откладывать нельзя.
— Позаботьтесь о мальчонке, Учитель Чжу. Да и ухода особого не надо: как очнётся, дайте ему вот эти две пышки, пусть перекусит. Снадобье я на столе оставлю, он парень смышлёный, сам умеет перевязываться.
Чжу Цинчэнь кивнул:
— Хорошо, спасибо вам за помощь.
— Отдыхайте, Учитель. Мы пошли.
— Доброго пути.
Он проводил их до порога и смотрел вслед, пока огоньки факелов не скрылись в темноте.
Вернувшись, Чжу Цинчэнь осмотрел рухнувшую дверь. Восстановлению она не подлежала — просто груда щепок.
«Лето на дворе, ночи тёплые, — рассудил он. — А от воров эта труха всё равно не спасла бы: грабитель её пальцем пхнёт — она и вылетит. Да и брать у меня нечего. Вор зайдёт, вздохнёт от нищеты и сам мне медяк на бедность оставит».
Засучив рукава, он сгреб обломки и перенёс во двор. Завтра можно попробовать подтесать да сколотить заново, а нет — сгодится на дрова.
Чжу Цинчэнь вернулся в комнату. Линь Цзинчжэ метался в бреду. Сдвинув брови, он беспокойно отмахивался от невидимой угрозы:
— Нету денег... Нету больше, правда... Убью! Ты меня бьёшь, и я тебя зашибу!..
Чжу Цинчэнь тихо вздохнул, смочил тряпицу в миске с тёплой водой, отжал, сложил и аккуратно положил мальчику на горячий лоб:
— Всё позади. Не бойся.
Парень то умолял о пощаде, то снова выкрикивал угрозы пропойце. Лишь спустя долгое время его дыхание выровнялось.
Чжу Цинчэнь уже собрался прилечь, как вдруг из темноты донёсся тихий, надрывный шёпот:
— Мама...
Он обернулся.
Линь Цзинчжэ уткнулся лицом в подушку, и горькие слёзы ручьём текли по его щекам, пропитывая ткань.
— Мамочка, мне больно... Забери меня отсюда... Не хочу здесь быть... Забери меня...
Глаза Чжу Цинчэня помимо воли защипало.
Он понимал: мальчик звал вовсе не жену Старика Линь Третьего и не знатную графиню. Он звал светлый фантом, иллюзию материнского тепла, возникающую в сознании ребёнка, когда боль становится нестерпимой. Ни приёмная мать, ни родная не были достойны этого святого слова.
Чжу Цинчэнь подошёл и ласково погладил парня по спутанным волосам.
Спустя некоторое время тот затих и погрузился в глубокий, спокойный сон.
Взглянув на избитого ученика, Чжу Цинчэнь спросил Систему:
— В описании мира сказано, что в четырнадцать лет Линь Цзинчжэ уже способен с топором в руках дать отпор Старику Линь Третьему. Почему же его раскатали в блин?
— Ты же знаешь, сюжетные описания часто грешат неточностями, — отозвалась Система. — Пока идёт фаза «нагнетания страданий», автор расписывает мучения главного героя во всех красках, чтобы выжать из читателя максимум слёз. А когда начинается «фаза искупления», автор начинает обелять прошлое и преуменьшать перенесённые ужасы, мол, «не так уж сильно его и били, всё обошлось». Только так у них концы с концами и сходятся.
— Одни авторы оправдываются, дескать, первая половина показана глазами героя, потому всё так мрачно, а вторая — с объективной точки зрения, где всё куда мягче. Другие даже не парятся и просто переписывают канон на ходу. В этой новелле ровно та же история: сейчас идёт «страдальческая» часть, поэтому парня забивают почти до смерти. А во второй половине этот эпизод опишут уже как «героическую дуэль на топорах с пьяным отчимом».
«Вот оно как», — мысленно усмехнулся Чжу Цинчэнь. Горькая и циничная правда.
Страдания персонажа — лишь разменная монета в руках автора.
— Кстати, — поинтересовалась Система, — ты правда не блефовал, когда запугивал Старика Линя? У тебя и впрямь есть ученики в верховном суде?
— Надул я его, — ответил Чжу Цинчэнь. — Я только попал в этот мир, откуда у меня связи?
— Ну ты даёшь! Я уж думала, ты прочитал какие-то скрытые параметры.
— С подобными мерзавцами нельзя по-хорошему. Токмо страхом и силой, — помешкав, он спросил: — Слушай, обычно в древних мирах я либо сановник, либо учитель наследника. Неужели в этот раз я...
Он с надеждой уставился на синий шарик.
—...неужели я и впрямь простой сельский учитель? Говорили же, что меня сослали из столицы... Должна же быть скрытая личность?
Система со всей серьёзностью посмотрела на него:
— Чэнь-Чэнь.
— Ну? Какой у меня статус?
— В этот раз всё без обмана. Ты самый обычный нищий учитель. Срезался на госэкзаменах, сбежал в глушь. Никаких тайных титулов. Ты гол как сокол.
Чжу Цинчэнь замер:
— Хочешь сказать, я — нищий сельский грамотей — должен вступить в схватку с графскими и маркизскими домами столицы?
— Именно так.
— Может, мне сразу начать учиться боевым искусствам и тупо их вырезать? — удручённо вздохнул он, а потом спросил: — Ладно, а главный злодей кто?
— Пока неизвестно, — ответила Система. — Вспомни каноны и поразмысли, фигура должна быть весомой.
— Заклятый враг главного семе?
— Вполне вероятно.
— Или старший брат главного семе? Тот вроде второй сын в семье маркиза, значит, есть и старший.
— Тоже может быть.
— Не разбойник же, что похитит Линь Цзинчжэ? Деревенский учитель и атаман шайки — звучит неплохо, — Чжу Цинчэнь почесал затылок. — Ладно, нечего гадать, буду рассчитывать только на себя.
Убедившись, что Линь Цзинчжэ спит спокойно, Чжу Цинчэнь отошёл.
Убранство комнаты отличалось крайней скудостью: единственная тахта, стол да пара табуреток. Стол служил и обеденным, и письменным.
Поскольку тахту занял больной, Чжу Цинчэнь придвинул табурет, набросил на плечи халат и прилёг на столешницу.
Система погладила его по голове:
— Чэнь-Чэнь, ты у меня такой молодец! В следующем мире я точно устрою тебя в самый богатый дом!
— Спасибо, — пробормотал Чжу Цинчэнь, закрывая глаза. — Не сдержишь слово — будешь собакой.
Чжу Цинчэнь провалился в чуткий сон.
Спустя какое-то время глухой стук заставил его вздрогнуть и вынырнуть из небытия.
— Что случилось?!
Он поднял голову — за окном уже брезжил рассвет.
Повернувшись, он встретился взглядом с Линь Цзинчжэ, растянувшимся на полу.
Очнувшись, мальчик хотел осмотреть повязки и дотянуться до лежавшей на столе пышки. Не желая тревожить наставника, он изо всех сил вытянулся, не удержался и соскользнул на пол.
Встретившись со взглядом Чжу Цинчэня, он испуганно сжался и еле слышно пролепетал:
— Учитель Чжу...
— Очнулся? — Чжу Цинчэнь поднялся, разминая затекшую руку. — Не ушибся? Болит сильно? Еды захотел?
— Не нужно... Спасибо, Учитель... Я... мне пора домой... — едва слышно прошептал тот.
Голос его звучать не хотел, и Чжу Цинчэнь не разобрал слов. Но тут снаружи раздался знакомый яростный вопль:
— Чжу Цинчэнь, ах ты паскуда, соврал мне! Сам в такой конуре дуб отбиваешь, а ещё смел мелеть, будто у тебя связи в столице! А ну вылезай, гнида!
Вчера Старик Линь Третий был пьян вглухую, оттого и струхнул. Проспавшись же и нащупав на затылке шишку величиной с кулак, он сообразил, что его провели вокруг пальца, и припёрся свести счёты.
Услышав этот оскал, Линь Цзинчжэ превозмогая боль поднялся с пола и загородил собой наставника.
— Учитель Чжу, я задержу его! Бегите через задний двор, спрячьтесь на пару дней... Он же забить нас может! — хрипел он.
— А ты? — тихо спросил Чжу Цинчэнь.
— Со мной ничего не станется! Я же сын его, ему деньги нужны, он меня насмерть не забьёт...
Чжу Цинчэнь вздохнул и мягко опустил парня на табурет:
— Сиди и не дёргайся. Всё в порядке.
— Но...
Засучив рукава, Чжу Цинчэнь вышел во двор, прихватив прислонённую к стене доску. Попробовал вес в руке.
Старик Линь Третий, ещё помнивший вчерашнюю боль, невольно отшагнул назад.
Чжу Цинчэнь медленно приблизился к нему и ровным, ледяным тоном произнёс:
— Есть ли у меня положение в столице и связи в Верховный суд — пойди да разузнай. И запомни: с моим статусом, укокошь я тебя вчера прямо здесь, ни одна судейская душа в империи даже дела заводить бы не стала.