Наручники защелкнулись, и Сун Хуайшу мертвой хваткой скрутили за спиной.
Учитель Чжун все еще рвался к нему с кулаками, но Чжу Цинчэнь вместе с остальными коллегами удерживал его изо всех сил.
— Учитель Чжун, хватит, тише! Нельзя его больше бить!
Мы все-таки в полицейском участке. Одиночный удар еще спишут на аффект, но если нанести еще пару, Сун Хуайшу тут же повалится на пол, притворится жертвой и попытается уйти от ответственности.
Учителю Чжуну уже перевалило за пятьдесят. Обычно интеллигентный, мягкий и неизменно вежливый, сейчас он до того побагровел, что на висках вздулись синие жилы. Он был готов на куски разорвать предателя.
Зажатый коллегами со всех сторон, он не мог прорваться вперед и лишь сорванным, прерывающимся от гнева голосом выкрикивал:
— Сун Хуайшу! Что ты натворил?! Как у тебя только совести хватило?! Ты ведь сам вырос в нужде, откуда в тебе эта гниль?! Чему я тебя учил?! Я выбивал для тебя пособия и стипендии, чтобы ты учился и приносил пользу людям! И чем ты отплатил?!
От этих слов сердце Сун Хуайшу ушло в пятки. Вокруг будто разом выключили звук.
«О чем он? Что ему известно?»
Ледяной металл въелся в запястья, выкрученные за спину руки отозвались тупой болью.
«За что меня берут? Разве не я здесь пострадавший?!»
Мысль эта с сорвавшимся криком выплеснулась наружу:
— Я ведь пострадавший! За что вы меня вяжете?! Вы что творите?!
Мать и отец Сун Хуайшу тут же подхватили, наседая на полицию:
— Вот именно! В чем наш сын провинился?! За что его хватаете?! Он-то тут при чем, его же самого обидели!
Учитель Чжун, не помня себя от ярости, задел стойку с газетами у двери. С оглушительным грохотом та повалилась на пол, заставив родителей Сун Хуайшу судорожно вздрогнуть.
— Ты сам прекрасно знаешь, что натворил! — строгим, отсекающим всякие возражения тоном произнес учитель Чжун. — Офицеры, уводите его! По всей строгости закона!
Полицейские попытались увлечь Сун Хуайшу к выходу, но тот уперся ногами и отчаянно забился:
— Вы обязаны объяснить! Нельзя просто так задерживать человека!
Суны-старшие запричитали, заливаясь слезами и швыряясь под ноги офицерам:
— Он же больной! Ему в стационар надо, на лечение! Как вы смеете уводить нашего мальчика?!
Балаган, устроенный семейством, мешал полицейским действовать решительно, и в прихожей участка началась толкотня.
Лишь после того как третье предупреждение утонуло в истерических воплях, полицейские применили силу: скрутили родителей, растащили их по сторонам и сорвали Сун Хуайшу с пола.
— Сун Хуайшу, прекращай паясничать. Ты прекрасно знаешь, какую именно программу разработал, — отрезал офицер, таща его по коридору. — Проследуем в допросную.
Родителей прижали к стене, но рты им никто не заткнул.
Видя, что сына уводят, они наперебой заголосили:
— Ну даже если он сфальсифицировал справки — так ради денег же! Кто в наше время найдет работу на десятки тысяч в месяц?!
— Вот-вот! Подумаешь, фальшивка! Адвокат говорил, за такое максимум пожурят да выговор вынесут, с чего вдруг арестовывать?!
Невзначай проговорились: потянули за ниточку, а вытащили целый ворох проблем.
Полицейские переглянулись и без лишних слов застегнули браслеты и на чету Сун.
У тех подкосились ноги, они едва не рухнули на кафель, но губы продолжали отбивать бесстыдную чечетку:
— А нас-то за что?! Мы-то в чем виноваты?! Деньги от господина Бо даже не поступили, мы ни гроша не получили! Как вы смеете идти против господина Бо?! А-а, понятно! Вы с институтом сговорились, хотите потопить господина Бо?!
Офицеры не успели и слова вставить, как Сун Хуайшу зашелся диким, нечеловеческим воплем:
— Заткнитесь!
Родители онемели от неожиданности.
Лицо их сына стало мертвенно-бледным, глаза безумно выкатились. Он походил на сумасшедшего.
До него наконец дошло, ЧТО именно выплыло наружу.
Эта афера...
Если вскрылась ОНА, то никакие истерики уже не помогут.
Придя в себя, мать снова было разинула рот:
— Хуайшу, ты что...
— Да заткнитесь вы! — сорвал он голос до невнятного хрипа. — Заткнитесь! Довольны?! Теперь мы все сдохнем! Вместе отправимся на тот свет, черт бы вас драл!
На этот раз родители замерли безмолвными истуканами.
Полицейские лишь обменялись взглядами и увели всю троицу. Едва переступив порог участка на свободу, семейство Сун вернулось обратно, но уже под конвоем.
* * *
В холле учитель Чжун обессиленно опустил плечи, гнев на его лице сменился усталой опустошенностью.
Остальные преподаватели немного расслабились и принялись успокаивать его:
— Учитель Чжун, такова наша доля. Мы не можем гарантировать, что каждый воспитанник вырастет достойным человеком. Главное, что мы отдаем им все силы.
— Да, все эти годы мы видели, как вы выкладываетесь ради ребят. Вашей вины тут нет ни капли. С таким нутром... да кто угодно был бы бессилен, разве не так?
Учитель Чжун кивнул, словно смирившись, и тихо произнес:
— Я понимаю.
— Не принимайте близко к сердцу, — похлопал его по плечу коллега.
— Угу, — пробормотал он, подошел к поваленной стойке, опустился на корточки, поднял каркас и стал собирать разлетевшиеся газеты и журналы.
Чжу Цинчэнь подошел ближе и тоже присел рядом, молча помогая наводить порядок.
Он не произносил утешительных речей — просто убирал бумажную россыпь.
Кап.
На пожелтевшую страницу упала тяжелая капля и мгновенно расплылась темным пятном.
Чжу Цинчэнь повернул голову и тихо посмотрел на старшего коллегу.
Учитель Чжун, не поднимая головы, сдавленно выдохнул:
— Учитель Чжу... За тридцать с лишним лет я вытащил из нищеты сотни, тысячи ребят. А один из тех, кого я спас, поднял топор на других моих учеников.
Его терзали не мысли о возможном выговоре или наказании.
Его ранило то, что занесенный клинок принадлежал тому, кому он подарил надежду.
Он верил, что творит добро, а вымостил дорогу чудовищу.
Так кто же он после этого — праведник или виновник трагедии?
Вся его жизнь, вся благородная миссия разом потеряли смысл.
Слезы капали на газетную бумагу. Учитель Чжун обхватил голову руками и рыдал навзрыд, не в силах больше сдерживаться:
— Я сам... Я сам выкормил этого выродка! Как я мог выпустить в мир такое чудовище?!
Чжу Цинчэнь мягко коснулся его спины:
— Учитель Чжун, Сун Хуайшу — ваш ученик. Но и Ань Юй — тоже ваш ученик.
И палач, и жертва прошли через его руки.
Пока ничего не случилось, он просто честно помогал каждому бедствующему парню выучиться, и в этом не было греха.
Преступил черту Сун Хуайшу, а не он.
Ань Юй подошел ближе и тихо добавил:
— Я ведь тоже ваш ученик, учитель Чжун. Я до конца жизни буду вам благодарен. Кабы не вы, я до сих пор зависел бы от подачек Бо Минханя и со временем превратился бы в его игрушку.
— Сун Хуайшу встал на путь преступления по собственной воле. Но вырваться из кабалы я смог только благодаря вам.
* * *
Дело затронуло интересы сотен студентов и подняло на ноги высшее руководство.
В полиции немедленно создали специальную следственную группу для расследования так называемого «секретного проекта», которым занимались Бо Минхань и Сун Хуайшу. Сам Бо Минхань, находясь под стражей, был полностью отрезан от новостей.
Он не сомневался в своем триумфе, свято веря, что подкупленный Сун Хуайшу за хорошую сумму откажется от показаний.
А уж выйдя на свободу, он найдет способ проучить наглого юнца.
Шли дни, но известий об освобождении все не было.
Ему запретили свидания и звонки личному адвокату, а режим содержания ужесточили.
Когда ему в третий раз отказали в вызове юриста, Бо Минхань впервые почувствовал подступающую панику.
Адвокат был его доверенным лицом, получавшим астрономические жалованья и бонусы. Он знал обо всех темных делишках шефа и регулярно подчищал за ним хвосты.
Не умел бы юрист писать код, Бо Минхань и разработку той программы доверил бы ему.
Бо Минханя грызли смутные подозрения: не предал ли его доверенный юрист?
На пятую просьбу позвать адвоката следователь сухо ответил, что тот арестован, так что домогаться встреч бессмысленно.
Арестован?!
Бо Минханя словно обухом по голове оглушило.
Он попытался выяснить причину задержания, но ему лишь дали понять, что скоро наступит и его черед давать показания.
Бо Минхань старался успокоить себя: скорее всего, всплыла попытка сговора с Сун Хуайшу.
Нестрашно. Он лишь дал пару пощечин парню, ничего криминального.
Даже если дело дойдет до суда, протекция и деньги уладят вопрос. Отсидит пару месяцев ради приличного вида — экая невидаль!
Вскоре его действительно вызвали на допрос.
Бо Минхань развалился на стуле с привычной развязностью:
— Мы с Сун Хуайшу состояли в отношениях. Я относился к нему со всей душой: его отца уложил в частную клинику, его самого устроил в свою корпорацию на оклад в десятки тысяч.
— Не будь мы любовниками, с какой стати я стал бы проявлять такую щедрость?
Следователь ровным тоном возразил:
— Как вариант — вы были сообщниками.
Бо Минхань опешил.
Офицер развернул к нему экран ноутбука:
— Бо Минхань, вам знаком этот интерфейс?
Бо Минхань взглянул на экран — и если бы не привинченный к полу стол, соскользнул бы на пол.
Всё. В его голове пронеслась та же единственная мысль, что и у Сун Хуайшу:
«Конец. Это полный и безоговорочный конец».
Тем временем по деловым кругам пронеслись тревожные слухи. Несколько крупных дельцов бросились искать выходы на нужные инстанции, чтобы вытащить Бо Минханя из беды.
Юй Синчжоу тоже пригласили на один из закрытых банкетов.
Бизнесмены, побрякивая бокалами, вкрадчиво кружили вокруг него, настойчиво намекая на содействие и суля золотые горы в будущих совместных проектах.
Юй Синчжоу даже не прикоснулся к алкоголю. Он с ленивым пренебрежением крутил в пальцах смартфон, не удосужившись поддержать светскую беседу.
Едва банкет окончился, видеозапись откровенных разговоров отправилась в следственные органы. На следующий же день к заговорщикам пришли.
Как выяснилось, эти магнаты состояли в плотной связке с Бо Минханем: они вкладывали средства в секретный софт и с нетерпением ждали его релиза.
Едва за решетку угодил Бо Минхань, вслед за ним отправились и его покровители.
Некоторые дельцы оказались хитрее. Поняв, что фигура Бо Минханя отыграна, они решили не рисковать и поспешили сжечь мосты, сделав вид, будто знать ничего не знают.
Однако и их расчетам не суждено было сбыться.
В тайнике своего кабинета Бо Минхань хранил подробный реестр всех клиентов и инвесторов.
Он держал этот компромат про запас, дабы в будущем держать всю верхушку бизнеса на коротком поводе и единолично заправлять делами в столице.
Теперь же потаенный список превратился в расстрельную ведомость для деловой элиты Цзинхуа. Не уцелел никто из тех, чье имя там фигурировало.
Лишь тогда Чжу Цинчэнь осознал подоплеку событий:
«Вот почему в оригинале семья Юй разорилась...»
Бо Минхань связал всю бизнес-элиту единой круговой порукой через свой преступный проект; то же самое сделал и Сун Хуайшу.
Они образовали нерушимый теневой альянс.
Корпорация Юйши, ничего не подозревавшая об этой грязи, оставалась чужеродным телом.
А когда весь мир погружен во тьму, чистота становится непростительным грехом.
Не выдержав объединенного удара целой своры заговорщиков, гигантская империя Юй рухнула. Так и возник сюжетный поворот с падением Юй Бая с пьедестала и возвышением Сун Хуайшу в качестве нового хозяина Цзинхуа.
Вот оно что.
* * *
Расследование растянулось на долгие месяцы из-за колоссального объема материалов.
Лишь через полгода дело передали в суд.
Слушания проходили в закрытом режиме: ради безопасности потерпевших их имена не разглашались, а самих студентов освободили от дачи показаний в зале суда.
Процесс обошелся без очных обвинений жертв — обвинение строил исключительно государственный прокурор, оглашавший сухие факты и улики.
Несмотря на строгие ограничения, Ань Юю удалось получить пропуск. Он занял место в зрительном зале бок о бок со своим учителем.
Парень сидел с выпрямленной спиной, сжав колени ладонями, и не спускал глаз с судейской трибуны.
Когда конвой ввел Бо Минханя и Сун Хуайшу, Ань Юй стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Ему превозмогая себя хотелось вскочить и съездить обоим по физиономиям.
Слушая обвинительную речь прокурора, он замер, едва смея дышать от напряжения.
Заседание длилось все утро. По итогам рассмотрения суд первой инстанции приговорил Сун Хуайшу к десяти годам лишения свободы, а Бо Минханя — к пожизненному заключению с полной конфискацией имущества у обоих.
Помимо незаконного сбора персональных данных студентов, за Бо Минханем числились финансовые махинации, нелегальное привлечение средств и уклонение от налогов. По совокупности статей приговор оказался максимально суровым.
Когда подсудимых выводили, Бо Минхань внезапно заметил в зале Ань Юя и потерял над собой контроль:
— Ань Юй!
Вырвавшись из рук конвоиров, он попытался рвануться к первому ряду:
— Ань Юй, я правда любил тебя! Как только встретил тебя, я решил завязать! Я же пальцем тебя не тронул, помнишь?! Потому что любил! Я ждал, пока тебе исполнится восемнадцать, чтобы признаться...
Охрана сбила его с ног, зажала рот и волоком потащила к выходу.
Ань Юй брезгливо нахмурился, разрываясь между воспитанием и возмущением.
Но все же не удержался:
— Псих законченный...
Чжу Цинчэнь повернулся к нему.
Юноша тут же прикусил язык и сделал сокрушенный вид.
Чжу Цинчэнь лишь улыбнулся:
— Правильно сказал. Именно псих.
Ань Юй закивал:
— Вот именно.
— Запомни, Ань Юй: никогда не верь ни единому слову преступников, — мягко, но веско произнес Чжу Цинчэнь. — Не верь их байкам о любви, раскаянии или обращении блудного сына.
— Он топтал твое достоинство и глумился над тобой, но остановился за шаг до крайности — и смеет называть эту недоделанную подлость «любовью»?
— Смешно и тошно.
— На самом деле он не трогал тебя до совершеннолетия по одной простой причине: за несовершеннолетнего дали бы куда больше. Он любит исключительно себя.
— И кабы в тот день полиция забрала не Сун Хуайшу, а тебя... Кабы ты не позвал учителя, а учитель не вызвал полицию... Те пощечины достались бы тебе. И весь этот ад обрушился бы на тебя.
— Это не любовь. Это уголовщина.
Ань Юй твердо кивнул:
— Я понял, учитель.
Заседание окончилось, и они поднялись со своих мест.
У выхода они столкнулись с учителем Чжуном, который тоже пришел на слушания.
Старик заметно похудел, но держался бодро, без прежнего отчаяния. В институте ему снизили нагрузку, позволив отдохнуть и восстановить душевные силы.
— Учитель Чжун, — поприветствовал его Чжу Цинчэнь.
— Угу, — кивнул тот и пошел рядом.
Чжу Цинчэнь продолжил наставлять юношу:
— У таких деградантов извращенная логика.
— Они ведут беспорядочную жизнь, но берегут поцелуи для какого-то одного человека — и преподносят эту мерзость как некую «чистую любовь».
— Они совершают преступления, оправдываясь тем, что ты якобы настолько хорош, что совладать с собой было невозможно, и нарекают это «непреодолимой страстью».
— Это не любовь. Это... — Чжу Цинчэнь подбирал выражение, — смердящая куча дерьма.
Ань Юй задумчиво закивал.
— Любовь — это уважение, понимание и самообладание. Но никак не унижение, глумление и сломанная жизнь.
У дверей суда на ледяном ветру сопливились родители Сун Хуайшу.
За подстрекательство к даче ложных показаний они отсидели десять суток и давно вышли на свободу. Теперь, узнав о жестоком приговоре сыну, они сходили с ума от горя.
На дворе стояла лютая зима, но хлесткий ветер не мешал им устраивать истерики.
Завидев учителя Чжуна, чета Сунов рванулась к нему:
— Учитель Чжун, заступитесь! Вы же сами привезли Хуайшу в столицу, вы вывели его в люди! Вы обязаны отвечать за его судьбу!
Ань Юй мгновенно шагнул вперед, прикрывая старика.
Учитель Чжун с бесстрастным спокойствием выслушал их и произнес всего восемь слов:
— Искупи вину и стань человеком.
— Что?! Как у вас сердце не разрывается?! — возопили супруги, едва не лишаясь чувств.
Охрана суда быстро подхватила дебоширов и оттащила от крыльца.
Ань Юй обернулся:
— Учитель Чжун, не берите в голову.
— Именно, — поддержал Чжу Цинчэнь. — Вы помогали ему финансово, но не обещали проживать за него жизнь.
— Верно, — вздохнул учитель Чжун, выдохнув облачко пара. — Это его жизнь, а не моя.
Чжу Цинчэнь улыбнулся:
— Учитель Чжун, вы ведь сейчас не сильно заняты? Наш исторический факультет организует выездную практику, не хотите присоединиться?
— Отчего же не поехать, — кивнул старик. — Куда держите путь?
— В места, где вы бывали сотни раз, но толком ничего не успели разглядеть. Кстати, эту поездку предложил Ань Юй.
* * *
Маленький уездный городок Юньянь раскинулся у северных отрогов горы Юньяньшань.
В день зимнего солнцестояния выпал снег.
Студенты и преподаватели исторического факультета Университета Цзинхуа в сопровождении гида прибыли в Юньянь на поезде.
Поездку предложил Ань Юй.
Несмотря на пережитое здесь нелегкое прошлое, на родине ему встретилось немало добрых людей, и он всей душой любил эти края. В Юньяне таилось множество нераскопанных памятников старины. Именно поэтому он пошел на истфак — хотел донести красоту родного края до всего мира.
В прошлый приезд Чжу Цинчэнь спешил вызволить ученика и толком ничего не разглядел. Теперь же город открылся ему с совершенно иной стороны.
По случаю зимнего солнцестояния в уезде проходили традиционные шествия с изваяниями богов.
Четверки и восьмерки дюжих парней несли лаковые деревянные статуи сквозь шлейфы благовоний и петардного дыма по узким улочкам.
Чжу Цинчэнь со студентами смешался с толпой, наблюдая за зрелищем.
Шедший рядом профессор этнографии пояснил:
— Тысячелетие назад Поднебесную сотрясали междоусобицы. Победителем из хаоса вышел выходец из низов — Император У-ди, основавший династию Северная Чжоу.
— Века спустя государство пало, а его жители устремились на юг. Одна из ветвей осела в Юньяне. Местные до сих пор считают себя потомками жителей Северной Чжоу. Так что на паланкинах не обязательно изображения божеств — это могут быть и почитаемые исторические фигуры.
Студенты с понятным любопытством вглядывались в процессию:
— Профессор, а вон то высокое изваяние впереди — Император У-ди?
Чжу Цинчэнь тоже поднял взгляд.
Взору открылся величественный воитель с соболиными бровями и пронзительным взором, закованный в доспехи, с трезубой пикой в руке и боевым конем под уздцы.
Профессор поправил очки и кивнул:
— Верно. Это основатель династии. Первые двадцать лет он не слезал с коня, потому народ почитал его как бога войны и ваял в броне, а не в императорских одеяниях.
Чжу Цинчэнь задумчиво закивал.
И тут студенты озадаченно спросили:
— А кто же тогда шествует в самом начале процессии? Почему его несут впереди самого основателя империи?
— Это... — профессор нахмурился, явно застигнутый врасплох.
Самую первую статую занимал юноша в чиновничьем алом халате, словно возносящийся на кучевых облаках — исполненный возвышенного спокойствия и утонченного благородства.
Чжу Цинчэнь пристально посмотрел на профессора, ожидая ответа. Отчего-то этот пласт истории казался ему туманным и незнакомым — вероятно, особенность хроник данного мира.
Процессия миновала несколько кварталов и остановилась у храма Великого воспитателя. У того самого храма, куда когда-то привели Ань Юя во время триумфального шествия.
Профессора осенило:
— Наверняка это едва ли не самая противоречивая фигура той эпохи — единственный Великий воспитатель наследника в истории Северной Чжоу!
— Я помню! — подхватили студенты. — О нем до сих пор спорят историки!
— Именно, — кивнул профессор. — Говорят, они с императором росли вместе и были неразлучны с детства, но наставник погиб накануне объединения страны.
— Рассказывают, будто после восшествия на престол У-ди намеревался истребить старую аристократию. Вспыхнул жестокий конфликт, чиновники выстроились перед дворцом на коленях. В конце концов на ступени вынесли поминальную табличку Великого воспитателя и спросили: «Он тоже происходил из знатного рода, неужто государь уничтожит и его имя?».
— Император тут же отменил указ, прижал табличку к груди и зарыдал навзрыд, выкрикивая его личное имя: «Цинцин!».
— Из-за этой безграничной привязанности У-ди семь раз переписывал официальные хроники, заставляя историографов изображать погибшего сошедшей на землю созвездием Мудрости. А после смерти повелел положить в свою гробницу все личные вещи наставника.
— По примеру владыки в каждом доме Северной Чжоу устанавливали дощечки с именем Великого воспитателя. Долгое время из-за отсутствия вещественных памятников ученые полагали, будто этот образ — лишь выдумка императора, страдающего тяжелым психическим расстройством.
Чжу Цинчэнь слушал, и грудь его сжималась от неясного предчувствия:
— Этот Великий воспитатель...
Группа вошла под своды храма Великого воспитателя. Профессор бережно смахнул слой благовонной копоти с деревянной таблички:
[Поминальная табличка Священного Великого воспитателя Чжу Цинчэня]
[Таэ-сан Сян-шэн · Цзю-тянь Хун-цзяо · Истинный владыка Чжаолин Минхуа]
[Первый чин · Преданный и верный праведный гун · Священный праведный гун]
[Великий воспитатель наследника · Ученый академии Ланьтай · Главный историограф Чжэнмин · Чжу Цинчэнь]
Великий воспитатель наследника... был лишь самым скромным из его бесчисленных титулов.