Новый император Ли Юэ уже три года оплакивал того, кто был с ним с самого детства.
Его названый брат, Чжу Цинчэнь, родился с государственным правителем в один год. Они выросли бок о бок, деля каждую радость и каждую невзгоду, и привязались друг к другу так крепко, что не разлучались ни на день.
Когда молодым государям пришлось вступить в борьбу за Поднебесную и выступить в поход против узурпаторов, Чжу Цинчэнь остался в Фэнсяне. На его плечи легло всё снабжение: он управлял городскими делами, ведал пахотой и охотой, собирал провиант и ковал оружие для передовой.
Ли Юэ верил ему как самому себе. Чжу Цинчэнь едва достиг совершеннолетия и надел взрослый головной убор, а уже стал полноправным правителем Фэнсяна. Ему доверили всё — от государственных забот до ключей от личной казны и вельможных тигриных печатей, дающих власть над войсками.
Вот только здоровье молодого учёного оставляло желать лучшего: хрупким и болезненным он был с самого рождения. Живи он в мирное время, окружённый роскошью и покоем, то, быть может, дожил бы до глубокой старости. Но судьба распорядилась иначе. Рождённый в эпоху смуты, он обладал слишком сострадательным сердцем и всем сердцем стремился избавить народ от бедствий и утихомирить Поднебесную.
Он отдавал борьбе всего себя, без остатка помогая будущему императору.
Три года назад, суровой зимой, кочевые племена из степей подступили к границам Фэнсяна. Чжу Цинчэнь лично отправился за городские стены проверить готовность гарнизона. На обратном пути начался жестокий буран. Отряд провел в снежном плену всего полдня, но, вернувшись в крепость, Господин Чжу слёг с тяжелейшим жаром.
Ни горячие отвары, ни укутывания не помогали.
Он угасал четыре дня. На пятый вечер Чжу Цинчэню будто стало лучше: на щеках проступил румянец, вернулась прежняя ясность взора. Он с аппетитом съел пиалу горячего молочного крема, прилёг на подушки и велел слугам принести накопившиеся бумаги.
За полчаса он принял городских чиновников, отдал все необходимые распоряжения и убедился, что жители Фэнсяна смогут благополучно пережить зиму. Затем призвал соратников. Чжу Цинчэнь шутил с ними, улыбался, но между делом строго наказом просил: на фронте идут тяжёлые бои, поэтому его похороны должны быть скромными. Никакой пышности, никакой расточительности и, самое главное, ничего, что могло бы подорвать боевой дух армии.
Друзья заподозрили неладное лишь тогда, когда за окнами окончательно стемнело.
Чжу Цинчэнь бессильно откинулся на подушки и шепнул едва слышно:
— Не говорите Ли Юэ... И не плачьте.
С этими словами голова его бессильно опустилась.
Друзья бросились к нему, сжимали его хладеющие руки, громко звали по имени, но всё было тщетно. Когда силы оставили их, они в онемении опустились на пол, сокрушённые осознанием: Чжу Цинчэня больше нет.
Среди бумаг, разложенных на столе — тех самых, где ещё не высохли тушевые пометки, — нашли его предсмертные указания касательно похорон. Тело просил выставить для прощания во Дворце Глубокой Литературы, гроб купить в лавке на Западной улице — самый простой, за десять лянов серебра, к которому лавочник бесплатно приложит поминальные свечи и бумажные деньги. Друзьям не следовало убиваться от горя; если станет совсем невмоготу — пусть напишут по нему скромную элегию. При захоронении не нужно никаких драгоценностей — пусть положат рядом его детские игрушки, ранние рукописи и деревянную лошадку, которую когда-то в детстве починил для него Ли Юэ.
Он написал, что сам бегать уже не может, так пусть эта лошадка несёт его дальше.
И добавил, что судьба его оказалась куцей, а счастье — скупым, так что юной душе не полагается пышных обрядов.
Но каждый из его друзей понимал: Чжу Цинчэнь просто хотел сберечь казну. На передовой решалась судьба страны, и он не желал тратить на себя ни единого лишнего гроша.
Всё исполнили точно по его воле. За исключением одного: друзья всё же отправили гонца к Ли Юэ. Они знали, как глубока связь между ними, и ведали неистовый нрав своего предводителя. Скрой они правду — вернувшись, Ли Юэ просто сошёл бы с ума.
Однако гонец едва успел покинуть городские ворота, как Ли Юэ уже мчался навстречу. Узнав о болезни названого брата, он бросил все дела и летел в Фэнсян во весь опор.
И всё же опоздал.
Тело Чжу Цинчэня уже перенесли во Дворец Глубокой Литературы, когда Ли Юэ ворвался в залу. Застать друга живым ему было не суждено.
Вцепившись в край гроба, Ли Юэ дрожащей рукой коснулся ледяной щеки Цинчэня. Не веря своим чувствам, он прижался к его лицу, гладил его, баюкал в ладонях, пытаясь отдать собственное тепло. В полумраке, куда не долетал свет поминальных свечей, пока никто не видел, он отчаянно целовал бескровные губы и щеки своего Цинчэня. Так продолжалось до тех пор, пока личная охрана насильно не оттащила его от гроба.
Затем Ли Юэ схватил чиновное облачение Цинчэня, взбежал на крышу, а оттуда — на городскую стену, оглашая ночное небо призывами к душе усопшего. Позже он привел даосов и заклинателей для проведения обрядов. Три дня он не сходил с крыши. Вокруг лежал глубокий снег, и среди этого белого безмолвия правитель рыдал в голос, не тая своего горя.
Выплакав слезы, Ли Юэ собрался с силами и взял организацию похорон в свои руки.
Простой гроб за десять лянов приказали выбросить. Копеечные свечи и бумажные деньги — тоже. Чжу Цинчэня уложили в тяжелый дубовый гроб, который несли шестнадцать человек, траурную мешковину во дворце заменили на драгоценный шелк, а обычные свечи — на неугасимые лампады.
Когда друзья показали ему предсмертные записи Цинчэня, Ли Юэ пришел в неистовое неистовство:
— Что значит «скупая судьба»?! Чжу Цинцин — самый благословенный человек под этим небом! Если я говорю, что он достоин лучшего, значит, так оно и есть!
Чтобы наделить Цинчэня подобающим статусом, Ли Юэ спешно принес жертвы Небу в Фэнсяне, взошел на престол и присвоил усопшему длинный, пышный посмертный титул. Три дня и три ночи он сидел во Дворце Глубокой Литературы, сжимая в руках брус драгоценного дерева, и резцом сам вырезал иероглиф за иероглифом на поминальной табличке.
Он призвал столичных ученых и велел им составить жизнеописание Чжу Цинчэня. Ли Юэ утверждал, что при рождении Цинчэня с неба лился благодатный свет, а сам он был воплощением бессмертного духа, лишь временно спустившегося на землю.
Чиновники, росшие вместе с ними, сомневались в правдивости этих сказаний. На их ропот Ли Юэ лишь отрезал:
— Я вырос с Чжу Цинцином. Кому, как не мне, знать, был он бессмертным или нет?
Чиновникам ничего не оставалось, кроме как записать каждое слово государя.
Поминальные службы продолжались сорок девять дней. По приказу Ли Юэ за пределами Фэнсяна в срочном порядке высекли в скале усыпальницу, где временно упокоили гроб. Стоя перед входом в гробницу, Ли Юэ поклялся: не пройдет и трех лет, как он перенесет прах Чжу Цинчэня в столицу.
Исполнив обещанное, государь забрал с собой обломок старой кисти, которой Цинчэнь пользовался в детстве, и снова отправился на войну.
Раньше Чжу Цинчэнь часто твердил ему: «Не выделяйся, копи силы, выжидай подходящий момент». Но теперь Ли Юэ первым из всех князей объявил себя императором, чем навлек на себя гнев как мятежников, так и сторонников прежней династии. Все вражеские армии разом повернули против него.
Самый тяжелый случай произошел, когда вражеский полководец посмел выкрикнуть издевательство в адрес усопшего. Он орал на всё поле боя, что Ли Юэ убивается по Чжу Цинчэню так, словно потерял не соратника, а наложника.
Сидевший на коне Ли Юэ, сжав копье, мгновенно поседел от ярости. Его глаза налились кровью. Он рванулся в гущу врагов и лично рубил вражеских воевод одного за другим. Последним оказался тот самый дерзкий генералишко. Сбитый с коня, он ползал в грязи, моля о пощаде.
Ли Юэ не колебался: один взмах клинка — и отрубленная голова укатилась далеко в сторону.
С того дня все знали: умерший Чжу Цинчэнь — чешуйчатый загривок дракона, чей покой защищает император. На поле боя можно было как угодно проклинать самого Ли Юэ, но поминать Чжу Цинчэня не смел никто.
Впрочем, молчали враги или бранились — Ли Юэ оставался непобедим. Смяв сопротивление, его армия устремилась на юг, подобно всекрушащему потоку. Он не останавливался даже тогда, когда получал тяжелейшие раны.
Спустя три года Ли Юэ взял столицу.
Он безжалостно истребил императорский род прошлой династии и коррумпированных чиновников. Наведя порядок в городе, он, не теряя ни дня, помчался обратно в Фэнсян.
Пришла пора забрать Чжу Цинцина.
И добавить к его долгому посмертному титулу еще один — Супруг-император.
Когда весть об этом докатилась до столицы, гроб Чжу Цинчэня уже доставили в дворцовый покой. Чиновники из Фэнсяна хотя и удивились, но не нашли в этом ничего немыслимого. Они знали, насколько глубока была любовь Ли Юэ к Чжу Цинчэню. Поступок государя казался диким, но вполне вписывался в его безудержный нрав. К тому же они сами были друзьями Цинчэня и считали, что тот достоин высших почестей.
Однако столичная знать думала иначе.
Сделать мужчину супругом-императором — само по себе неслыханное безумие. А возвести в этот статус покойника — и вовсе за гранью разума. Знать объединилась и устроила демонстрацию у дворцовых ворот, требуя отменить указ.
Эти роды веками служили прежней династии. Ли Юэ и так мечтал избавиться от них, а сохранял им жизнь лишь потому, что Чжу Цинцин сам был из сословия ученых и не одобрял бессмысленного кровопролития. Но дворяне сами шагнули в пропасть.
Государь не стал вступать с ними в споры. По взмаху его руки стража скрутила челобитчиков прямо у ворот.
Назначена дата казни.
Столичная знать онемела от ужаса. Даже прошлые правители не позволяли себе столь суровой расправы. Если считать дальних родственников и домочадцев, под плаху попадало более трех тысяч человек.
На следующем утреннем приеме чиновники пали ниц, умоляя государя проявить милосердие. Но Ли Юэ закусило упрямство.
— Раз они против того, чтобы Чжу Цинцин стал супругом-императором, я отправлю их прямо к нему! Пусть лично скажут ему всё в лицо!
Придворные стенали на коленях. Среди них выделился старый сановник из Фэнсяна. Он с достоинством произнес:
— Ваше Величество, господин Чжу всегда отличался добротой. Если ради его статуса прольется кровь трех тысяч человек, его душа не найдет покоя на том свете.
Ли Юэ сжал подлокотники трона, еле сдерживая кипящий гнев. Поразмыслив, он отрезал:
— Дальних родичей пощадить. Главу клана и его прямую родню — казнить всех!
Чиновники снова заколебались:
— Государь, но ведь это сотни людей! Они не совершили измены, а лишь стояли у ворот дворца...
Ли Юэ резко поднялся, опрокинул стол с государственными бумагами и выхватил сныканый на стене меч. Одним махом он рассек дубовую столешницу пополам.
— Никого вам не жаль, никого не даете казнить! А я насквозь вижу их гнилые мысли! Они считают, что Чжу Цинцин не достоин быть супругом-императором! А с какой стати им решать, чего достоин Чжу Цинцин?!
Он с обнаженным мечом пошел прямо на говорившего чиновника:
— Мое решение неизменно: возвести в супруги-императоры и перебить знатные семьи! Кто еще пикнет против — отправится в казематы!
В зале воцарилась гробовая тишина. Все сановники в ужасе припали к полу. Лишь несколько стариков из Фэнсяна, которым перевалило за семьдесят, продолжали гордо стоять, отказавшись склонить голову.
Ли Юэ с налитыми кровью глазами приблизился к ним:
— У вас есть еще возражения?
В тот момент, когда занесенный меч готов был опуститься, с улицы раздался громкий клик:
— Неужели Ваше Величество решится срубить головы тем, кто растил господина Чжу, прямо на его глазах?!
В зал вбежал молодой чиновник — прежний друг Ли Юэ и Цинчэня. В руках он бережно сжимал поминальную табличку Чжу Цинчэня.
Едва взгляд Ли Юэ упал на деревянный брус, безумная ярость в его глазах мгновенно угасла.
Молодой человек заслонил собою седых сановников:
— Цинчэнь всегда учил нас не проливать напрасно кровь. Он был милосерден, сам раздавал кашу и лекарства беднякам. Если он станет императором ценой жизни сотен людей, его дух будет страдать во веки веков!
— Вы с Цинчэнем выросли вместе, ваша связь глубже, чем у нас, его друзей. Почему же то, что понятно нам, не желает видеть Ваше Величество?!
Остальные чиновники, почувствовав слабину государя, подхватили:
— Государь! Вы только что казнили представителей прежней династии, нельзя снова устраивать бойню!
— Если так пойдет и дальше, вся страна погрузится в страх. Люди будут бояться проронить слово про господина Чжу, а клеветники начнут использовать это имя для доносов!
Ли Юэ было плевать на державу, но следующие слова пробили его броню:
— Если вы поступите так, никто больше не дерзнет помянуть господина Чжу добрым словом! Все будут объяты ужасом. Неужели вы этого хотите?!
— Если душа Цинчэня станет мучиться, как вы встретитесь с ним на том свете?!
— К тому же господин Чжу сам происходил из обедневшего знатного рода, сосланного в Фэнсян! Казня знатные семьи, не казните ли вы и память о семье самого Чжу Цинчэня?!
Ли Юэ опустил меч. В груди у него образовалась звенящая пустота.
Он оглядел золоченые своды тронного зала и вдруг перестал понимать, где находится. Вдруг всё вокруг — эти стены, эти люди, их слова — показалось ему чужим и бессмысленным.
Единственным знакомым предметом во всем мире оставались три иероглифа на табличке в руках друга: * «Чжу Цинчэнь»*.
С сокрушительным звоном меч выпал из его пальцев. Ли Юэ метнулся вперед и вырвал табличку из рук чиновника:
— Это мое!
Сжимая деревянный брусок у груди, он повернулся и побрел к трону.
Чиновники смотрели ему вослед. Вдруг они заметили, как сильно исхудал и сгорбился новый император после завоевания столицы. Его спина казалась одинокой и надломленной.
Ли Юэ занес ногу над первой ступенькой яшмового помоста, но оступился. Не став подниматься дальше, он бессильно опустился прямо на холодный камень ступеней.
И только тут придворные увидели: из-под нитей императорского венца по щекам правителя льются слезы.
Он сидел на лестнице, обняв поминальную табличку, и плакал навзрыд, как потерянный ребенок:
— Чжу Цинцин... Смотри, они снова меня обижают! Все ополчились против меня! Говорят, что не позволят мне сделать тебя супругом-императором, утверждают, будто ты начнешь на меня сердиться... Они всё врут! Я все равно сделаю тебя своим супругом-императором! Сделаю!
Забыв о величии, император бил себя в грудь и рыдал в голос.
Придворные молча попятились к выходу и закрыли за собой тяжелые двери.
Сначала сквозь дубовые створки еще пробивались отдельные фразы. Но вскоре Ли Юэ сам потерял нить собственных слов. В его рыданиях слышалось лишь одно имя: * «Чжу Цинцин»*.
Он звал своего Цинчина. Он отчаянно хотел, чтобы тот вернулся.
Государь провел в запертом зале целые сутки. А когда вышел, отдал новый указ: любой узник, который признает, что Чжу Цинчэнь и Ли Юэ созданы друг для друга и что Чжу Цинчэнь должен стать его супругом-императором, немедленно обретет свободу.
В тот же день тюремные казематы огласились сотнями истошных воплей:
— Государь и господин Чжу — пара, предначертанная Самими Небесами!
— Господин Чжу по праву должен стать супругом-императором!
Ли Юэ стоял у дверей тюрьмы с табличкой в руках. Сначала он нервно рассмеялся, но смех быстро перешел в тихие слезы.
Пусть им не довелось стать супругами при жизни — в летописях и в людской памяти они останутся вместе навсегда.
* * *
После этого случая никто больше не смел оспаривать статус Чжу Цинчэня.
Ли Юэ сам спланировал их свадебное торжество.
Когда свадебные свечи догорели до основания, император сел перед табличкой и принялся в сотый раз перебирать вещи, оставшиеся от Цинчэня.
Он нарушил предсмертную волю друга и не стал класть в гроб всё его имущество. Несколько предметов Ли Юэ утаил.
Детская кисточка, тетрадь с юношескими стихами, повседневное платье и нефритовый венец Чжу Цинчэня — всё это государь берег как зеницу ока.
Он сидел на полу и мягкой тряпицей осторожно протирал каждую вещь, перекладывая её из одного ларца в другой.
Смотря на них, он вспоминал, как Цинчэнь держал эту кисть, как носил этот венец.
И вместе с тем радовался.
Радовался тому, что при жизни так и не признался Цинчэню в своих низменных чувствах. Чжу Цинцин до самого последнего вздоха считал их просто верными друзьями и соратниками. Узнай он правду — не смог бы уйти спокойно.
Три года назад Ли Юэ ставил перед собой цель: покорить Поднебесную, выстроить для Цинчэня пышный мавзолей и даровать ему высочайший титул.
Теперь, когда мир был завоеван, Ли Юэ требовалась новая цель.
Он должен воплотить в жизнь мечту Цинчэня — построить процветающее государство, о котором тот так часто рассказывал.
На это Ли Юэ отвел себе пять лет.
Он перебирал вещи до самого рассвета, пока последний огарок свечи не угас.
* * *
Один день из жизни императора Ли Юэ:
Встать в час Кролика (около пяти утра). Поговорить с табличкой Цинчэня, вместе позавтракать.
Затем — тренировка: отработка ударов копьем, мечом или кулачный бой, по настроению.
После тренировки — переодевание и утренний прием чиновников.
Прием обычно заканчивался к полудню. Ли Юэ возвращался в покой, обедал вместе с Цинчэнем, немного отдыхал и принимался за просмотр государственных бумаг.
Вечером он выезжал с инспекцией в войска или вызывал придворных живописцев и историков, чтобы посмотреть на новые портреты и жизнеописания Чжу Цинчэня. Если править ничего не требовалось — ужинал вместе с Цинчэнем.
После ужина — снова докладные записки.
Закончив с бумагами, он наводил порядок в вещах Цинчэня, умывался и ложился спать.
В молодые годы Ли Юэ мог по десять раз на дню призывать историков, едва вспомнив какую-нибудь деталь из детства Цинчэня.
Он заставлял летописцев писать, что при рождении Цинчэня распускались лотосы, а комнаты наполнялись ароматом фиалок; что в детстве тот с ходу слагал поэмы, а в юности владел магией и мог превращать фасоль в воинов.
Историки бесконечно переписывали хроники, но Ли Юэ все казалось мало.
Иногда Цинчэнь приходил к нему во сне и возмущенно требовал прекратить эти выдумки.
Ли Юэ лишь улыбался в усы, а проснувшись, снова звал летописцев. Чем гуще он сгущал краски, тем сильнее сердился Цинчэнь — а значит, тем чаще являлся во снах.
Эта ребяческая игра продолжалась целых десять лет.
Пока в тридцать лет Ли Юэ не опомнился.
В тот день он по привычке отправился в Государственную академию проверить учеников. Пробегавшие мимо шестнадцатилетние юноши внезапно напомнили ему их с Цинчэнем в молодые годы.
Он вдруг понял: Цинчэнь больше не приходил к нему, потому что ждал, когда в стране окончательно установится мир.
Теперь Поднебесная процветала, а народ жил в сытости. Дел почти не осталось.
Оставался лишь последний долг — вырастить достойного преемника.
И тогда он сможет наконец отправиться к Цинчэню.
Придя к этой мысли, Ли Юэ спешно вернулся во дворец и велел принести ему списки сирот из императорского рода.
С годами правитель стал спокойнее. Если раньше за намеки о пополнении гарема он сразу отправлял в ссылку, то теперь никто уже и не пытался заводить подобные речи. Поэтому решение усыновить ребенка из сородичей никого не удивило.
Выбор Ли Юэ пал на шестилетнего мальчика по имени Ли Дуань. Ребенок рос смышленым и послушным.
В первый же день Ли Юэ прижал мальчика затылком к стене и кинжалом сделал засечку над его головой.
Ли Дуань недоуменно уставился на него, не смея задать вопрос.
Ли Юэ углубил надрез и тихо промолвил:
— Когда дорастешь досюда, я смогу уйти к Чжу Цинчэню.
Мальчик шепотом переспросил:
— К... супругу-императору Чжу?
— К нему, — кивнул Ли Юэ.
— Значит, мне называть его... Супругом-императором?
— Называй его Великим воспитателем. Ему не понравится, если ты вдруг назовешь его отцом.
— Слушаюсь.
Ли Дуань не блистал феноменальным умом, но компенсировал это усердием.
Жизнь во дворце казалась ему прекрасной. Учителя обучили его грамоте, а сам император изредка учил его верховой езде и стрельбе.
Среди всех учителей выделялся образ Великого воспитателя Чжу. Наставники часто рассказывали мальчику о нем. В их воспоминаниях Великий воспитатель Чжу оставался благородным, великодушным и невероятно мудрым человеком.
Ли Дуань слушал их с открытым ртом.
Днем он думал об этом, а ночью ему стал сниться Великий воспитатель Чжу.
Когда он обмолвился об этом отцу, Ли Юэ дотошно расспросил его: как выглядел Великий воспитатель Чжу, что говорил, каково было выражение его лица?
Но мальчик ничего не запомнил и смог лишь сказать, что Великий воспитатель Чжу был очень добр и мягок.
Всевидящий государь не стал ругать ребенка, а лишь тихо кивнул:
— Да. Цинцин действительно был очень добр.
Единственной неприятностью для Ли Дуаня было то, что каждые несколько месяцев отец заставлял его становиться к стене и мерил рост.
Видя, что мальчик почти не вырос, Ли Юэ хмурился и с досадой выгонял его:
— Растешь как птенец, ни на вершок! Пошел прочь!
И Ли Дуань поспешно убирался.
Когда мальчику исполнилось десять лет, во время очередного измерения его озарило. Он выпрямился и выпалил:
— Отец, а Великий воспитатель запрещал вам говорить «пошел прочь»!
Лицо Ли Юэ мгновенно смягчилось. Он откашлялся и буркнул:
— Передай ему, пусть сам придет и скажет мне это в лицо!
После этого случая император стал орать на него гораздо чаще. Ли Дуань понимал: отец просто пытается выманить Наставника из потустороннего мира. В учебниках по военному делу это называлось «хитростью провокации».
Чтобы порадовать отца, мальчик начал усердно тренироваться, есть больше мяса и через силу пить укрепляющие снадобья.
Наконец он вытянулся.
Когда он снова встал у стены и сам провел кинжалом черту над головой, отец не стал гнать его. Ли Юэ лишь молча заложил руки за спину и вышел.
Ли Дуань обрадовался, но вскоре его сердце сжала тревога.
Чем выше он становился, тем более одинокой казалась фигура государя.
И вот мальчику исполнилось шестнадцать.
Весной Ли Юэ слёг.
Он призвал наследника в покой, заставил пересказать древние трактаты и продемонстрировать комплекс кулачного боя.
Ли Юэ хмуро наблюдал за ним, но в целом остался недоволен.
— Я в тринадцать лет уже ходил с отцом в походы, — тихо промолвил государь. — А тебе уже шестнадцать. Я дал тебе целых три года лишка.
Ли Дуань упал на колени перед ложем. Сердце его предчувствовало беду:
— Отец?..
Ли Юэ прикрыл глаза и шепнул:
— Я отправляюсь к Супругу-императору. Я иду к своему Чжу Цинцину.
Мальчик обомлел, а затем бросился к постели:
— Отец!
Внезапно в сознании умирающего императора прозвучал странный, бесплотный голос:
[Здравствуйте! Я — Система 1 из Центра Управления. Коллеги зовут меня системой «Слепой Любви». Считаю, что ваша кандидатура идеально подходит для выполнения задач в иных мирах.]
Ли Юэ лишь нахмурился в небытии:
«Что ты за чертовщина?! Убирайся, я иду к Чжу Цинчэню!»