Прошло немало времени, прежде чем Хэ Сутуань наконец поднялся с постели. Лишь тогда он заметил, что и на нём, и на Юэ Цинпине была свежая, мягкая пижама.
Впрочем, при их нынешних отношениях в этом не было ничего смущающего. Пробормотав слова благодарности, Сутуань отыскал в шкафу свой привычный форменный китель и переоделся.
Он находился в собственной спальне: Цинпин, придя к нему, позаботился обо всём заранее и принёс с собой сменную одежду.
Приведя себя в порядок, оба один за другим вышли в коридор.
И тут же столкнулись с Джеллисоном, как раз выходившим из своей комнаты.
Увидев их, Джеллисон на мгновение замер, но тут же опомнился и обратился к Сутуаню:
— Проснулся? Как ты себя чувствуешь?
— Гораздо лучше, спасибо за заботу, — ответил Хэ Сутуань. Заметив, что Джеллисон мнётся, он добавил: — Хотел о чём-то спросить?
— Э-э... — Джеллисон неловко поскрёб щеку. — Тебе бы стоило спуститься в приёмную.
—... В приёмную?
— Ну да. В комнату для гостей.
Разведывательная база подчинялась напрямую Правительству Альянса и считалась стратегическим объектом, так что режим посещений здесь был жесточайшим — а уж после начала Турнира за право владения Землёй правила довели до абсолюта.
Хэ Сутуань не ждал гостей. Близких людей у него оставалось не так много: Хэ Сяои уже находилась на базе, Хэ Сяолянь с головой ушла в работу, а тётушка Фан не отличалась крепким здоровьем. Никто из них не стал бы сваливаться как снег на голову, не предупредив заранее.
И всё же у него зародилась смутная догадка.
Когда Сутуань вошёл в комнату для приёма посетителей и увидел двоих людей за столом, сердце его ёкнуло — даже несмотря на то, что он готовил себя к подобному.
Услышав скрип двери, сидевшие — они о чём-то вполголоса переговаривались — синхронно подняли головы.
За столом сидела обычная супружеская пара средних лет. Оба были в строгой, подавляющей своей мрачностью чёрной одежде. Впрочем, даже в трауре их лица сохраняли мягкость и утончённость — сразу видна была интеллигентность, образованность и душевная доброта.
И всё же при взгляде на них внутри у Сутуаня всё перевернулось.
Едва справляясь с дыханием, он тихо произнёс:
— Здравствуйте, дядя, тётя... Я Хэ Сутуань. Капитан... Цвэ Цокэчэна.
Супруги поднялись навстречу и сдержанно кивнули в знак приветствия. Затем женщина сделала шаг вперёд и подошла к Сутуаню.
Она была невысокой, хрупкой, утончённой — в её облике сквозила мягкая грация, присущая уроженкам Цзяннани. Вглядевшись в лицо молодого командира, женщина вежливо, едва заметным усилием выжала из себя подобие улыбки:
— Здравствуйте, капитан Хэ. Мы — родители Цокэчэна. Спасибо вам за всё, что вы сделали для нашего мальчика за это время.
С момента начала Турнира в игровых зонах погибли уже свыше десятка разведчиков. Власть Объединённого правительства настоятельно не рекомендовала родственникам погибших приезжать на базу: горечь утраты неизбежна, а эмоциональные срывы скорбящих могли подкосить боевой дух остальных участников.
Однако запретить осиротевшим семьям забрать личные вещи павших было бы верхом извержества.
Поэтому правительство не чинило препятствий, но и содействия в перелёте не оказывало. В нынешние времена международное авиасообщение сократилось до минимума, цены на билеты взлетели до небес. Перелёт из Шанхая в Рейкьявик на двоих обошёлся почти в сотню тысяч юаней. Прямых рейсов не было — пришлось делать пересадку в Европе, проведя в пути без малого двадцать часов.
А ведь с момента гибели Цвэ Цокэчэна прошёл всего лишь день.
Это означало лишь одно: узнав о трагедии, безутешные родители, не раздумывая и не считаясь с тратами, взяли билеты на ближайший рейс. И после суток непрерывного адского терзания, превозмогая усталость, пересекли всю Евразию, чтобы оказаться здесь.
Женщина перед ним твёрдо смотрела ему в глаза. Несмотря на заплывшие от слёз, воспалённые веки, тёмные круги и глубокую изнурённость, в её чертах всё ещё угадывалось былое изящество.
Со своим ростом чуть ниже метра шестидесяти она казалась совсем крошечной — ей приходилось запрокидывать голову, чтобы встретиться взглядом с Сутуанем.
И всё же перед этой хрупкой женщиной Хэ Сутуань испытал настоящий страх.
Цокэчэн был невероятно похож на мать.
Но бежать было некуда. Сутуань силой воли подавил подступающее оцепенение, опустил голову и тихо сказал:
— Мне бесконечно жаль... Я виновен в гибели Цокэчэна. И сделаю всё, чтобы хоть как-то загладить эту вину, если вы примете мою помощь.
— Мне не нужны ваши компенсации, — мягко ответила мать погибшего. Её голос прозвучал певуче, с едва уловимым южным акцентом.
Однако в её глазах Сутуань прочёл сочувствие, понимание... и затаённую, глубокую боль, перемешанную с отчаянием.
"Компенсация? Мне не нужны твои деньги. Верни мне моего ребёнка!"
— Я смотрела трансляцию, — негромко продолжила она. — Цокэчэн сам сделал свой выбор. Вам не в чем себя винить.
"Почему погиб мой сын, а не ты? Умри ты — и мой мальчик был бы сейчас жив, стоял бы здесь... Но ты ведь тоже чей-то сын. И останься ты в том мире, другая мать познала бы ту же адскую боль. Чего не желаешь себе, не делай другим... Я даже не знаю, имею ли право ненавидеть тебя".
— Он звонил нам по видеосвязи почти каждый день, — продолжала она. — Всё причитал, что ему не хватает сил, что от него нет никакой пользы. Но ему так хотелось хоть чем-то помочь...
"Да пусть бы он был трусом, дезертиром, да хоть самым никчёмным человеком на свете — лишь бы жил! Лишь бы мне не пришлось видеть его смерть!"
— Наверное, такова была его воля. Теперь он герой, отдавший жизнь ради спасения мира. Наша гордость.
"Но даже если бы он не совершил ничего, даже если бы в глазах всего света остался ничтожеством, он всё равно был бы моей гордостью. Всегда. И ему не нужно было доказывать это ценой собственной жизни".
Закончив, она внезапно подняла руку и сжала щеку Сутуаня.
Этот жест походил на ласковое касание матери, подзывающей ребёнка, но лишь сам Хэ Сутуань почувствовал, какого невероятного мужества ей стоило сдержать себя. Её пальцы впились в кожу со всей силой отчаяния.
Плечи женщины мелко дрожали. Казалось, она вот-вот разрыдается во весь голос или в неистовой ярости обрушит кулаки на его грудь, заставляя расплатиться за сына. Но в итоге она лишь медленно разжала пальцы.
Взглянув на алые следы, оставшиеся на лице юноши, она глухо выдохнула:
— Раз уж так вышло... живи. За себя и за него.
— Хорошо, — тихо пообещал Сутуань.
Отец Цвэ Цокэчэна подошёл ближе, мягко обнял жену за плечи и молча кивнул Хэ Сутуаню. Он не стал смотреть в глаза командиру, уставившись куда-то в пол тусклым, истощённым взглядом:
— У Цокэчэна в комнате остались... вещи. Мы с матерью пойдём соберём их.
Он произнёс «вещи», избегая слова «принадлежности павшего». Будто просто закончился очередной учебный семестр, и родители приехали в общежитие, чтобы забрать сына домой.
Мужчина запнулся, будто в сомнении, а затем протянул руку, желая соблюсти хотя бы формальное рукопожатие.
Сутуань тут же ответил на этот жест. Отец погибшего сжал его ладонь до хруста — словно пытался удержать нечто уходящее навсегда или изо всех сил сдерживал рвущийся наружу крик. Прошло немало времени, прежде чем он разжал пальцы.
— Я попрошу ребят помочь вам, — сказал Сутуань.
Вещей у Цокэчэна действительно набралось немало. Родители, непрестанно переживавшие, как их сын обустроился в суровой Исландии, весь прошлый год без устали отправляли ему посылки со всего мира.
Разбирать всё это вдвоём было бы нелегко.
Супруги не стали отказываться от помощи. Тихо поблагодарив, они, поддерживая друг друга, вышли из приёмной.
Сутуань смотрел им вслед. И ему показалось, что эта стойкая женщина, до последнего державшаяся из последних сил, в коридоре всё-таки не выдержала и заплакала.
* * *
На следующий день первый и второй отряды разведчиков собрались вместе, чтобы устроить скромный обед — приготовить саморазогревающиеся порционные хого.
Всё это были запасы Цвэ Цокэчэна.
Когда Янь Ханьли и И Цзэ помогали его родителям упаковывать вещи, из комнаты вынесли гору еды. Заботливые отец с матерью, опасаясь, что сын не сможет привыкнуть к скудной европейской кухне, без конца слали ему провиант прямо из Китая.
— Одежду и личные вещи мы заберём, — сказал отец Цокэчэна, передавая бойцам несколько картонных коробок, доверху набитых едой. — А это оставьте себе. Сынок показывал нам по видеосвязи местную столовую и магазин. Вы ведь тоже все из Китая, к тамошней стряпне вряд ли привыкнете. Поделите между собой.
Заметив замешательство на лицах разведчиков, мужчина тише добавил:
— Если считаете, что это принесёт дурную примету... просто выбросьте.
— Что вы, ни в коем случае! Спасибо вам огромнейшее, дядя, — тут же подхватила коробку Янь Ханьли. — Мы помянем Цокэчэна и всё съедим до единой крошки.
Ведь в этой еде была заключена вся родительская любовь.
Впрочем, глядя на горы упаковок, Янь Ханьли ощутила, насколько тяжела эта ноша. Вдвоём с И Цзэ им было не справиться с подобным грузом — оставалось лишь разделить его со всем отрядом.
Так и начался этот необычный поминальный обед.
Одной лишь растворимой лапши и хого набралось коробки три или четыре — аккурат по порции на каждого бойца обоих отрядов.
После промозглого исландского холода и придавшей оскомину местной еды горячий, пряный хого должен был показаться настоящим благословением.
Вот только перед закрытыми коробочками, в которые только что залили кипяток, все сидели молча. Тяжёлое, давящее безмолвие нарушалось лишь мерным тихим бульканьем нагревающейся воды. Из клапанов на крышках вырывались струйки белого пара, размывая силуэты и лица.
Постепенно шипение и бурление затихли.
Но никто так и не шелохнулся. Никто не проронил ни слова.
Не выдержав гнетущей тишины, Иньин попытался разрядить обстановку. Посмотрев на Янь Ханьли, он негромко спросил:
— Слушай, а где Гэ Лэ из вашего отряда? Почему он не пришёл?
— Сказал, что слишком тяжело переживает гибель Цокэчэна, — ответила Янь Ханьли. — У него совсем нет аппетита.
— Понимаю... — вздохнул Иньин.
Разговор не клеился. Вновь воцарилась гробовая тишина.
Пока Хэ Сутуань первым не протянул руку и не снял крышку со своего контейнера.
— Ешьте, — спокойно произнёс он. — Не пропадать же еде.
Большинство бойцов первого и второго отрядов были уроженцами Китая и прекрасно понимали: забота старших всегда выражается через еду.
Они приняли этот прощальный дар от родителей Цвэ Цокэчэна. И теперь были обязаны жить — за себя и за того, кто уже никогда не вернётся.