Красный индикатор над дверью операционной горел почти десять часов — и все эти десять часов Хэ Сутуань не находил себе места от тревоги.
За это время сослуживцы-разведчики не раз приходили проведать его, но, видя, как Сутуань молча сидит у стены, погружённый в себя, не решались вымолвить ни слова. В такие минуты любые утешения звучали бы фальшиво и безучастно.
Химэно Шоко опасалась, что он попросту не выдержит: он ведь только-только вернулся из параллельного мира и сразу же встал на эти изнурительные часы дежурства — настоящая пытка и для тела, и для разума. Достав два кусочка ёкана, доставка которых обошлась ей в немалую сумму и заняла уйму времени, Шоко попыталась уговорить Сутуаня съесть хоть немного — чтобы не свалиться без чувств раньше, чем очнётся Юэ Цинпин.
Но Хэ Сутуань, не отрывая взгляда от красного огонька, лишь тихо проронил:
— Спасибо.
Шоко ушла, а её место занял Джеллисон. Впрочем, тот совершенно не умел утешать: он просто посидел рядом в молчании. Сутуань молчал, Джеллисону тоже сказать было нечего, так что в итоге он сам сжевал оба кусочка ёкана — сладость оказалась до приторности въедливой.
Пришли и бойцы из отряда Юэ Цинпина — каждый жаждал узнать, как там их капитан. Однако в блоке интенсивной терапии требовалась тишина, а уровня доступа им не хватало, поэтому всю команду заблокировали снаружи, у входа в госпиталь.
Видеть командира на грани жизни и смерти было невыносимо, а когда мысли невольно возвращались к первобогу и главному виновнику случившегося...
— Пошли! — заскрежетал зубами один из бойцов. — Идём в Командный центр, пусть дадут нам объяснения!
Его призыв тут же подхватили остальные:
— Правильно! С какой стати на этот турнир отправили именно нашего капитана?! Не пошёл бы он — ничего бы не случилось!
— Мы требуем ответа!
Разгорячённые бойцы Второго отряда уже вознамерились отправиться устраивать разнос в Командный центр, но их остановил суровый оклик:
— Хватит!
Второй отряд воспринимал Иньина как заместителя командира. Едва раздался его голос, наступательный пыл хлынувшей толпы мгновенно угас.
— Командир ещё в себя не пришёл, а вы уже спешите навлечь на него неприятности? — Молодой человек в интеллигентных очках выглядел холодным и собранным, но в его глазах читалась та же отчаянная боль и затаённая злоба. — Сейчас Командный центр, возможно, ещё испытывает перед ним вину. Но стоит вам устроить дебош — и весь моральный капитал, который капитан зарабатывал кровью и потом, пойдёт ко дну! С чем он останется, когда очнётся? Чем оправдает требования о компенсации? Нам тут же прилепят клеймо «недисциплинированного сброда»! Вы этого хотите?
От этих слов пыл бойцов моментально угас, хотя недовольство никуда не делось:
— Но не можем же мы просто сидеть и ждать! Это... это же настоящая пытка...
— Я понимаю. Сам чувствую то же самое, — сбавив тон, Иньин поджал губы и бросил долгий, сложный взгляд в сторону операционной, где лежал Юэ Цинпин. — Остаётся только ждать.
* * *
Наконец красный индикатор над дверью погас.
В потухших глазах Хэ Сутуаня снова теплилась надежда.
Увидев выходящих медиков, он мгновенно поднялся на ноги и поспешил навстречу:
— Доктор, как он?
— Капитан Хэ? Вы всё ещё здесь?
Врачи были искренне удивлены, увидав его, но быстро вернулись к профессиональной сдержанности. Они заверили Сутуаня, что при повторном сканировании никаких сторонних миниатюрных роботов-пауков в организме Юэ Цинпина обнаружено не было.
Сутуань перевёл дух, но облегчение длилось недолго: врачи так и не смогли объяснить, почему Юэ Цинпин до сих пор не пришёл в сознание. Сердце Хэ Сутуаня вновь сорвалось в пропасть.
— Скажите... — произнёс он еле слышно, будто боясь вспугнуть хрупкую тишину, — к нему можно войти?
— Да, разумеется. Входите, — доктор сочувственно оглядел его и не удержался от совета: — Могу я предложить вам сначала отдых? Вы выглядите истощённым.
— Нет, спасибо. Я останусь здесь.
Сутуань глубоко вдохнул, справляясь с дрожью, и толкнул дверь палаты.
Юэ Цинпин неподвижно лежал на кушетке, словно просто погрузился в глубокий сон. Его торс был обнажён, а плечо туго забинтовано несколькими слоями белоснежного бинта.
При виде этого ослепительно-белого пятна брови Сутуаня болезненно сдвинулись.
Он тихо затворил за собой дверь, беззвучно подошёл ближе, пододвинул небольшой стул и опустился рядом с кроватью.
На груди Юэ Цинпина тоже виднелись следы свежих ран — скорее всего, полученных в открытом бою во время схватки за Пятицветный камень. Раньше, когда Цинпин был в форменной куртке, Сутуань их не замечал.
Он молча вглядывался в черты его лица, тщательно ловя малейшие изменения в мимике, желая убедиться, что Цинпину не больно.
Убедившись, что дыхание спящего ровное, а лицо выражает полный покой, Сутуань наконец немного расслабился.
Мысли его ненадолго спутались.
В памяти неожиданно всплыло далёкое детство.
Ему было всего четыре года, когда он впервые встретил Юэ Цинпина.
Дети всегда смотрят на тех, кто постарше, с особым трепетом, а семилетний Юэ Цинпин уже тогда казался невероятно крутым мальчишкой.
Старшие сёстры Сутуаня недолюбливали его, и появление Цинпина сполна восполнило его тоску по старшему брату.
Когда родители Юэ Цинпина пригласили их семью погостить в загородном поместье, Сутуань, разумеется, поехал тоже. Он буквально лип к старшему мальчику целыми днями, находил потрясающим абсолютно всё, что тот делал.
По идее, мальчишки-первоклассники — самые спесивые создания, воображающие себя взрослее всех на свете и презирающие «несмышлёную мелочь». Но Юэ Цинпину, похоже, искренне нравилось возиться с ним. Он таскал его за собой повсюду, хотя временами и любил покорчить из себя важного взрослого.
К примеру, перед сном он играл ему на скрипке. А уложив в кровать, обнимал и читал вслух стихи.
Пока другие дети декламировали простые наивные детские стишки, Юэ Цинпин зачитывался Камю, Шелли и Тагором.
Сейчас, оглядываясь назад, Сутуань понимал: в этом, пожалуй, присутствовала доля мальчишеского красованья. Но у Юэ Цинпина имелись на то все основания. Он с малых лет отличался недурным умом, а благодаря домашним учителям опережал ровесников по словарному запасу на годы вперёд. Он свободно читал самые замысловатые, абстрактные строки — даже на английском языке, без единой запнушки.
Сутуань больше всего на свете любил слушать, как эти изысканные фразы слетают с его губ. Звонкий, чистый голос мальчика журчал подобно лесному ручью, проникая в самое сердце — и звуки эти казались Сутуаню куда прекраснее самих стихов.
«В чём величие и трагедия этого мира? В том, что он не даёт нам никакой истины, но дарит так много любви. Абсурд правит миром, но любовь спасает его...»
Тогда четырёхлетний Сутуань, зарывшись в одеяло, смотрел на него снизу вверх и спрашивал:
— Сяо Юэ-геге, а что такое «абсурд»?
— Ну... — Цинпин на секунду задумывался. — Наверное, это тупик, который невозможно ни понять, ни разрешить. Когда всё идёт вразрез со здравым смыслом и истиной.
— А что тогда любовь?
Для двоих детей, которым на двоих едва исполнилось одиннадцать лет, этот вопрос был слишком монументальным.
Однако Юэ Цинпин лишь слегка сжал его щеку и уверенно произнёс:
— Любовь — это самая непобедимая сила, способная вызволить из любой беды. Любовь и есть вечная истина.
На самом деле это был их первый разговор о любви.
Они лежали на одной кровати, делясь теплом, без тени какой-либо двусмысленности рассуждая о загадочном и прекрасном чувстве.
Ни один из них не мог вообразить, что спустя годы именно они научат друг друга тому, что на самом деле скрывается за этим словом.
В юности, едва вступив в пору взросления, Сутуань начал смутно осознавать: его чувства к Юэ Цинпину выходят за рамки обычной привязанности. Тогда он пережил немало тревог и смятения. В силу узких представлений о мире он долго полагал, будто подобное влечение допустимо лишь между мужчиной и женщиной.
Так продолжалось, пока Хэ Сяои не заметила его растерянность и таинственно не вручила ему несколько классических романов.
«Смерть в Венеции», «Портрет Дориана Грея», «Орландо»...
Следуя за пером великих мастеров, он нашел в строчках книг правду, которую так долго не смел признать перед самим собой.
Он любил Юэ Цинпина. Вот только признаться в такой любви он не решался.
Сутуань думал, что они так и останутся братьями или близкими друзьями до конца дней. Пока в семнадцать лет Юэ Цинпин не встал перед ним и не дал то самое единственное, самое важное обещание на всю жизнь.
* * *
И вот теперь Юэ Цинпин лежал прямо перед ним — так близко, что оставалось только протянуть руку, чтобы коснуться его щеки.
Сутуань не впервые видел его спящим. За прошедшие годы они несчетное число раз засыпали в обнимку и просыпались вместе.
Казалось, время потекло вспять, возвращая их в прежние дни. Напряжение последнего года, жуткие воспоминания — всё это будто растворилось, став лишь затянувшейся ссорой, короткой паузой в бесконечной симфонии.
Маленький эпизод, не более. И скоро мелодия вернётся в своё прежнее русло.
Раньше Хэ Сутуаню казалось, что ему нужно время, чтобы прийти в себя и лишь затем попытаться восстановить их отношения.
Но сейчас он понял: времени на раскачку у него нет.
В этой битве, где на кону стоит выживание всей цивилизации, гибель может настигнуть в любой момент. Каждая секунда их жизни слишком драгоценна.
Он больше не может ждать. И не должен.
Если только Юэ Цинпин очнётся...
Губы Хэ Сутуаня шевельнулись. Он произнёс несколько слов, но так тихо, что звук тут же истаял в воздухе, не оставив после себя и эха.
Он замер, заливаясь краской, только сейчас осознав, что именно слетело с его языка.
Посмотрев на Юэ Цинпина, всё так же беззвучно лежавшего на кровати, Хэ Сутуань провел ладонью по лицу.
Когда Юэ Цинпин проснётся... им определённо нужно будет поговорить.