Юэ Цинпину казалось, будто он погрузился в бесконечно долгий сон. Ему снилось прошлое — те далекие дни, когда он только познакомился с Хэ Сутуанем. Время, казалось бы, давно размыло те годы, но сейчас каждый миг, каждая деталь всплывали в памяти с поразительной, почти пугающей чёткостью.
Его родители отличались редкой широтой взглядов и всегда считались с мнением сына. В детстве они как-то спросили, не хочет ли он братика или сестрёнку, на что Юэ Цинпин ответил решительным отказом — так и остался единственным ребёнком в семье. Причина такой категоричности была проста: мелкие пищащие создания с вечным сопливым носом, разевающие рот по поводу и без, казались ему сущим наказанием. Ни договориться с ними, ни понять.
Но едва углядев Хэ Сутуаня, он замер в немом изумлении.
Перед ним стоял чистенький, воспитанный, невероятно сообразительный и ладный... настоящий белый комочек. Казалось, малыш впитал в себя всё самое прекрасное, что только было на свете.
Они познакомились зимой: родители взяли Юэ Цинпина с собой в гости к семье Хэ. Едва взглянув на Сутуаня, мальчик задался единственной целью — произвести на него безупречное впечатление. Посему он тут же увлёк кроху за собой и принялся наперебой хвастаться скромными познаниями: расписывал рассвет в заснеженных горах и полярное сияние за полярным кругом, которые видел во время поездок с родителями.
Сутуань, облачённый в аккуратный белый свитер, примостился рядом на диване. Он слушал затаив дыхание, временами задавал вопросы, умело подогревая детский азарт, и смотрел на Цинпина таким сияющим, восхищённым взглядом, что тщеславие последнего раздувалось с каждой секундой.
Юэ Цинпину внезапно захотелось брата. Но не какого-то там шумного чужака, а именно Сутуаня. Никого другого.
И он действительно относился к нему как к родному младшему братишке — вплоть до собственного девятнадцатилетия.
Прежде они проводили вместе каждую свободную минуту. Стоило урокам закончиться, как Сутуань отправлялся к Юэ Цинпину или же сам Цинпин летел в дом семьи Хэ. Однако в восемнадцать лет Цинпин уехал учиться за границу, а Сутуань погрузился в подготовку к экзаменам. За целый год их общение свелось к редким обрывкам фраз в сети.
Лишь на следующий год, во время летних каникул, Юэ Цинпин вернулся на родину, и они встретились вновь.
В юности подростки вытягиваются прямо на глазах, будто молодая зелень после дождя: за год человек способен измениться до неузнаваемости. В зале прилёта Юэ Цинпин едва узнал встречавшего его юношу.
Сутуань ощутимо вырос. Плечи раздались, придав осанке взрослой уверенности, ноги стали длиннее — во всём облике уже угадывался формирующийся мужчина. Даже голос утратил детскую мягкость, превратившись в чистый, бархатистый баритон. Неизменной осталась лишь глубокая, тихая нежность, с которой он произнёс:
— Брат! — юноша помахал ему рукой издали. — Я здесь!
Этот клич словно расколол прочный кокон в груди Цинпина: нечто зреющее внутри вырвалось на свободу, расправив крылья. С трудом совладав с чувством, он напустил на себя небрежный вид, подошёл ближе и усмехнулся:
— Не окликнул бы — в жизни бы не узнал.
Вечером они улеглись в одну кровать, как в прежние времена. Вот только разговор не клеился — оба молчали.
Глядя на спину Сутуаня, Цинпин словно под действием непонятного морока потянулся, желая обнять его за плечо. Но тот едва заметно качнулся в сторону, уклоняясь от прикосновения.
Рука Цинпина застыла в воздухе. В груди смешалась целая гамма неясных чувств, но он перевёл всё в шутку:
— Ого, Туаньтуань вырос, брат ему теперь не по душе?
— Нет... — Сутуань слегка вздрогнул.
Он так и не повернулся лицом, лишь подался назад, прижавшись спиной к его груди.
В ту ночь Юэ Цинпин уснул в обнимку с Сутуанем, испытывая глубокое удовлетворение. Но наутро, едва открыв глаза, понял: дело дрянь.
Бедра юноши вплотную прилегали к его паху, а утренние часы, как известно, подстёгивают мужское естество. У пышущего здоровьем молодого парня... случилась вполне определённая реакция. В голове Цинпина словно грянул гром, выжигая мысли дотла. Что хуже всего — не успел он отстраниться, как Сутуань проснулся.
Цинпин хотел было сбивчиво оправдаться, но заметил на лице Сутуаня густую краску смущения и замешательство. Нащупав под одеялом тело юноши, Цинпин понял: тот находится в совершенно аналогичном состоянии.
И тут же ухватился за спасительный повод.
— По утрам кровь кипит, дело житейское, — со смешком прошептал он, опережая любые возражения и мягко прижав Сутуаня к себе. — Мой Туаньтуань и впрямь стал взрослым.
— Брат, я...
— Да знаю я. Мы же мужчины, с кем не бывает, — глядя на то, как заливается пунцом лицо парня, Цинпин с наигранным спокойствием перешёл к откровенному нахальству: — Знаешь, как с этим справляться? Давай научу.
Он доводил Сутуаня до полубезумия — у того хмурились брови, а лицо пылало огнём, — попутно увлекая ладонь юноши к своему исходящему жаром телу.
— Я помогу тебе, а ты — мне, — незыблемым тоном нёс он несусветную чушь. — Мы же братья, взаимовыручка — обычное дело.
Сутуань, судя по всему, окончательно усомнился в реальности происходящего и тихо переспросил:
— Взаправду... обычное?
— Ещё бы, — понизив голос, Цинпин начал направлять его движения: — Вот так, сожми покрепче...
Нормально ли это было?
Черта с два.
Нормальный человек не испытывает подобной страсти к парню, которого всю жизнь считал младшим братом. Поразмыслив над этим целый год, Юэ Цинпин решил: хватит притворяться братьями.
Набравшись храбрости, он признался Сутуаню в чувствах. И к его величайшему восторгу, тот ответил взаимностью.
В тот год Сутуаню исполнилось семнадцать, а Цинпину — двадцать.
На свой очередной день рождения Цинпин получил от Сутуаня золотую брошь — лаконичную булавку с гравировкой в виде силуэта журавля. Сутуань изготовил её собственными руками.
Юэ Цинпин лишний раз убедился в безупречности своего выбора: его Туаньтуань обладал тонким вкусом. Другие паршивцы дарили друг другу клавиатуры, наушники или кроссовки. А Сутуань преподнёс ему частичку собственной души.
Этот подарок Цинпин зарёкся хранить до конца своих дней.
На восемнадцатилетие Сутуаня — день его совершеннолетия — родители устроили для любимого сына пышное торжество. Едва застолье подошло к концу, Цинпин под предлогом "повеселиться по-молодежному" увёз юношу из родительского дома.
Вот только ни в какие клубы или бары они не поехали. Цинпин направился прямиком в отель. Ему не составило труда довести юного любовника до полного изнеможения ласками губ.
— Брат, не надо, это же грязное место... — изумлённый и охваченный трепетом Сутуань откинулся на изголовье. Его пальцы сжимали плечи Цинпина, пытаясь оттолкнуть, но тело уже поддалось всепоглощающей жажде.
— Вовсе не грязное, — Цинпин поднял голову, посмотрел Сутуаню прямо в глаза и с улыбкой смахнул капли с губ. — Мой Туаньтуань — самый чистый на свете. А делать такое для любимого человека — для меня одно удовольствие.
Юэ Цинпин отлично знал характер Сутуаня: тот во всём придерживался взаимности и всегда старался платить за добро той же монетой. Цинпин безумно любил эту черту в своём избраннике.
— Тогда... я тоже попробую, — тихо проговорил Сутуань.
С тех пор их забавы становились всё откровеннее, однако последнюю черту они так и не переступили.
Спустя некоторое время вопрос поднимал сам Сутуань. Прежний беленький комочек превратился в статного юношу, но при разговорах на подобные темы всё так же густо алел.
— Брат, — шептал он однажды, пока они лежали в постели, застенчиво глядя на Цинпина, — а когда мы... ну...
Он не закончил фразу — смущённый парень уткнулся лицом в мягкую подушку. Но Цинпин понял всё без слов.
— Не спеши, ещё не время, — ответил он, кротко поцеловав возлюбленного в лоб.
Он питал особую слабость к памятным датам и считал, что их первая настоящая ночь должна случиться в особый, священный день. Например, в первую брачную ночь. К тому же Сутуань был слишком молод — стоило дождаться хотя бы окончания его учёбы.
* * *
Однако Цинпин и помыслить не мог, что вместо свадебного торжества его встретит разрыв.
Целый год после расставания он пробыл будто в угаре, сам не понимая, как выжил. Первое время он сваливал всю вину на Сутуаня, проклиная этого глупого Туаньцзы. Мало того что тот продинамил запланированную встречу, так ещё и обрубил всё без объяснения причин! Этот упрямец просто обязан приползти с извинениями, а уж тогда Цинпин подумает, стоит ли его прощать.
Однако на деле сам Цинпин превратился в подстреленную птицу: при каждом сигнале телефона, в любой час ночи, он подхватывался с кровати как ужаленный. В душе теплилась безумная надежда увидеть сообщение от Сутуаня с признанием, что всё произошедшее — лишь глупая ошибка, сказанная в сердцах вспыльчивость, и ни о каком разрыве не может быть и речи.
Но раз за разом, открывая экран, он погружался в ещё более беспросветную пучину отчаяния.
В конце концов терпение иссякло. Цинпин убеждал себя: возможно, Сутуань просто смущается сделать первый шаг? Или отряды, где тот служил, под завязку загружены боевыми заданиями? Международная обстановка тогда накалилась до предела: локальные стычки вспыхивали по всему земному шару, в воздухе витала угроза глобальной войны. Подразделение Сутуаня не раз отправляли в горячие точки.
"Что ж, если он молчит — первым напишу я"
И всегда гордый, привыкший брать своё Юэ Цинпин впервые в жизни переступил через гордыню. Он отправил несколько сообщений, выверяя каждое слово с аптекарской точностью: сначала поинтересовался здоровьем и делами, затем извинился за вспыльчивость во время ссоры и, наконец, осторожно спросил, не появился ли у Сутуаня кто-то другой... А если нет — не согласится ли тот дать их чувствам ещё один шанс?
Текст вышел стройным и логичным — Цинпин даже дипломы в университете не строчил с таким усердием.
Но Сутуань не ответил ни словом.
Цинпин взбесился всерьёз. Но за вспышкой ярости последовала лишь тягучая, беспросветная опустошённость. В груди зияла сквозная рана, и он прекрасно понимал: эта пустота затянуться уже не сможет.
Спустя время открылось Окно, и выросла Объединённая база разведки параллельных вселенных. Перед лицом неисчерпаемого Вселенского пула ресурсов геополитические распри утихли, уступив место Объединённому правительству.
В списках первопроходцев-исследователей числилось и имя Юэ Цинпина. Вначале никто не воспринимал список из ста человек, составленный Пасуво Дэсируем, как нечто незыблемое — его считали скорее рекомендательным. Людей не принуждали ехать на базу, а лишь запрашивали их добровольное согласие.
В конце концов, кандидаты со всех уголков света являлись элитой в своих областях, и заставить их бросить всё ради ссылки на край света было непросто.
Честно говоря, Цинпин не любил Исландию. Ещё ребёнком он побывал за полярным кругом с родителями: сполохи сияния впечатляли, но стужа и всепоглощающее одиночество отталкивали. Ему вовсе не хотелось погребать себя в беспросветной тьме полярной ночи.
И всё же, когда представители Объединённого правительства пришли за ответом, он не колеблясь поставил подпись в соглашении. Цинпин чувствовал: его собственная жизнь давно уже погрузилась в такую же глухую, ледяную ночь.
Прошёл год. Он наконец решился вырезать эту опухоль из своего сердца. Забрать все подарки Сутуаня, которые перебирал бессонными ночами, и швырнуть их на самый край земли.
В последнюю ночь перед отъездом, уже уложив вещи, он снова достал ту самую брошь с силуэтом журавля. Работа Сутуаня была далека от совершенства: острые грани местами так и остались топорными, не сгладившись даже от непрерывных прикосновений.
Совсем как их вспять повернувшая, нескладная любовь.
Юэ Цинпин до хруста сжал ювелирную булавку в кулаке. Острое остриё впилось в плоть, и по ладони потекли алые струйки крови.
Прошёл целый год... А боль так и не утихла.