В жилом модуле, чувствуя искреннее сопереживание Хэ Сяои, Джеллисон сжимал в ладони помятую жестяную банку. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он, словно окончательно собравшись с духом, нарушил тишину:
— А ведь я тебе соврал... Сказал тогда, будто терпеть не могу фильмы про супергероев, но это чушь. В детстве я от них фанател. Мечтал стать одним из них. И в армию пошёл ровно за этой глупой мечтой: искренне верил, что несу людям справедливость, служу родине и приношу свободу в те регионы, которые мы якобы «спасали».
Джеллисон с грустной ухмылкой опустил взгляд. Его серо-голубые глаза затянуло мутной, непроницаемой пеленой:
— А потом... Вся служба свелась к нефти. В какой-то момент нефть стала единственной мерой успеха: нашёл месторождение — выполнил задачу. Выполнил задачу — получил право вернуться домой. Чересчур гордому человеку, застрявшему в иллюзиях о собственном благородстве, неимоверно тяжело признать, что он обычный оккупант. Но когда до меня дошло... Каждую чертову секунду, каждый день и час я проклинал себя и каялся в своих грехах. Вот только мне нужно было кормить семью, а вырваться из армии не так-то просто. Приходилось тупо подчиняться приказам.
Он сделал паузу, сглотнув подступивший к горлу ком:
— Когда пришёл приказ отправляться сюда, в Исландию, большинство парней взвыли. Парни успели выслужиться, с трудом вылезли из рядовых... А я обрадовался. Подумал: ну вот, наконец-то я вырвусь из этого ада в собственной голове. На мгновение даже показалось, будто Бог простил мои грехи. А потом начался Турнир за право владения Землёй. И где-то в глубине души царапнула досада. Я понял, что Господь всё ещё не отпустил меня, но дал шанс искупить вину. На этот раз я действительно сражаюсь за весь мир, на стороне настоящей справедливости... По крайней мере, если смотреть глазами нашей цивилизации.
Он на мгновение поднял глаза на девушку:
— И тут я встретил тебя. В тот самый первый день, когда ты мне улыбнулась... Мне до безумия захотелось разрыдаться. Я поверил, что небеса простили хотя бы малую часть моих грехов, раз послали тебя. Понял, что в моей паршивой жизни ещё осталось ради чего жить.
Хэ Сяои молчала.
Джеллисон был простым служакой, не знающим изысканных слов и красивых метафор. Но когда Сяои встретила его прямой, обнажённый взгляд, у неё внутри что-то надломилось и сладко дрогнуло.
Глаза Джеллисона напоминали ночное зимнее небо.
Ей почему-то подумалось, что это небо в рождественскую ночь.
Сяои не спешила с ответом. Она медленно сделала глоток из своей банки и лишь спустя долгое время тихо спросила:
— С чего ты вообще решил, что любишь меня? Только не плети про любовь с первого взгляда — это ничем не отличается от банальной похоти.
Джеллисон смущённо замялся, по его щекам разлился лёгкий румянец:
— Что греха таить... Как только я тебя увидел, сразу подумал, до чего же ты красивая...
Хэ Сяои выжидательно изогнула бровь, глядя на него с укоризной.
— Но твоя красота — совсем особенная! — спохватился мужчина, пытавшийся торопливо оправдаться, хотя в его голосе звучала такая глубокая, нескрываемая искренность, что злиться на него было невозможно. — Ты помнишь день, когда ваша группа учёных прибыла на базу? Я был в карауле. Все, кто выходил из трапа после изнурительного перелёта, выглядели заморенными и выжатыми досуха. А ты... На тебе была ярко-алая помада, роскошные каштановые локоны спадали на плечи, и вся ты буквально сияла жизнью. У меня в голове тогда сразу всплыло одно слово...
— Какое же? — заинтригованно спросила Хэ Сяои. — «Очаровательная»? Или, может, «красивая»?
Сяои была опытной хищницей на любовном фронте, за её плечами тянулся шлейф из лёгких романов. За свою жизнь она слышала сотни комплиментов о своей привлекательности, уме и грации, так что в эту секунду в её голове промелькнул десяток привычных льстивых ответов.
Но она никак не ожидала от Джеллисона того слова, что прозвучало дальше:
— Живая.
— Я тогда поразился, — продолжал он. — Как в одном человеке может бурлить такая сокрушительная сила. Глядя на тебя, я впервые по-настоящему почувствовал: ты живёшь на этой земле. И этот проклятый мир — настоящий. А значит, и я сам не просто бестелесный призрак, волочащий жалкое существование.
До той самой встречи Джеллисон ощущал себя бестелесной тенью, зависшей в пустоте. Но один-единственный взгляд на Хэ Сяои подействовал как тяжёлый якорь: он словно швырнул его обратно вниз, заставив ощутить под ногами прочную твердь.
В тот день он обрёл почву под ногами, а его сердце пустило глубокие корни — там, где была она.
Хэ Сяои всегда гордилась своей трезвостью и прагматичным умом. О браке она и думать не желала — одинокая жизнь казалась ей вполне комфортной и безопасной. Само слово «семья» отзывалось в ней застарелой, не заживающей болью: первые двадцать с лишним лет её отравляли мужчины. Отец, для которого дочери не существовало, и младший брат, прибравший к рукам всё, что должно было принадлежать ей. Сяои была уверена, что проживёт век порхающей бабочкой, порвавшей связи с прошлым и ни к кому не привязывающейся.
Но сейчас, перед лицом этой обнажённой, глубокой искренности... она растерялась.
В Джеллисоне она узнала собственную боль. Пусть их раны были нанесены разными клинками, шрамы на душах кровоточили одинаково.
Опорожнив с ним ещё пару банок пива, Сяои не осталась на ночь — тихо поднялась и вышла за дверь.
Покинув корпус разведчиков, она не стала сразу возвращаться к себе.
Сяои опустилась прямо на промёрзший бетон у внешней стены здания. Ледяной холод мгновенно прошил тонкую ткань одежды и въелся в тело, но она даже не вздрогнула.
Достав сигарету, она щёлкнула зажигалкой и медленно выдохнула синеватый дым. В морозном ночном воздухе было не разобрать, где дымный шлейф, а где пар от собственного дыхания.
Пятернёй взъерошив тщательно уложенные локоны, она выудила из кармана телефон и набрала номер.
На базе действовал строжайший режим информационной изоляции, но для неё это не имело значения. Познаний и технических навыков Сяои с лихвой хватало, чтобы обеспечить себе ту степень свободы, в которой она нуждалась.
Гудки длились недолго. На том конце провода ответил знакомый, слегка удивлённый голос:
— Сяои?
— Сестрёнка, — тихо ухмыльнулась Сяои. — Ты чего не спишь в такой час? Только встала?
— Да нет, давно на ногах, — донёсся с другого конца Евразии ровный, прохладный, но исполненный сдержанной нежности голос Хэ Сяолянь. — Сегодня крупная сделка, нужно подготовить документы.
— Понятно. Я тебя не отвлекла?
— Что за глупости? Мы же сёстры, — ответила Сяолянь. — Что-то стряслось? Почему ты звонишь так поздно?
— Да так, ничего особенного, — Сяои откинула голову назад, прижавшись затылком к холодной кладке. — Хотела попросить у тебя в долг.
— Сколько?
Сяои выдержала паузу, аккуратно сбив пепел с сигареты:
— Сестра... А ты не могла бы узнать, сколько сейчас стоит нефтяное месторождение?
Хэ Сяолянь:
—...?
* * *
Юэ Цинпин умылся первым и застелил кровать свежим бельём.
К моменту, когда Хэ Сутуань смыл с себя усталость, приняв за этот день уже второй душ, Цинпин в банном халате уже отдыхал на полуторке. Он полулежал на боку, подперев голову рукой; кровать в жилом модуле была узковата, но Цинпин прижался спиной к самой стене, заботливо освободив для Сутуаня больше половины матраса. В пальцах другой его руки тлела тихая сигарета.
Хотя отбой затянулся почти на три часа против обычного распорядка, Сутуань ощущал в душе глубокий, умиротворённый покой. Прежде его сердце колотилось в груди загнанной птицей, но сколько бы оно ни гнало кровь по жилам, конечности всё равно оставались ледяными.
Теперь же он и впрямь чувствовал себя распаренным рисовым клёцком-туаньцзы, только что извлечённым из котла: тёплым, обмякшим и сытым.
Заметив его, Юэ Цинпин не стал вставать, лишь метнул выразительный взгляд на свободное место рядом с собой. Сутуань беспрекословно подчинился — подошёл, лёг на постель и сам прижался к его груди.
Цинпин тепло улыбнулся. Опустив руку, он накинул на них обоих одеяло и крепко обнял юношу, уложив его голову себе на плечо.
Сутуань прекрасно понимал его порывы, а потому окончательно расслабился, позволив себе проявить редкую нежность.
Цинпин поднёс к его губам сигарету.
Сутуань приоткрыл рот, обхватил мундштук и сделал глубокую затяжку, а затем неторопливо выдохнул ароматный ментоловый пар.
Затянуться после близости тихой сигаретой было действительно приятной идеей: она прекрасно успокаивала нервы, приятно пахла и не вредила здоровью, в отличие от табака.
Юэ Цинпин с лёгким изумлением поглядел на него:
— Туаньцзы... Ты умеешь курить? Когда это ты успел?
И когда только его кроткий, ласковый малыш Туаньтуань приучился к табаку и алкоголю, пока он не видел?
Под этим внимательным взглядом Сутуань прикрыл глаза:
— Раньше... пробовал пару раз. Никакой зависимости. А когда попал сюда, к обычным сигаретам больше не прикасался.
Ответ прозвучал туманно, но Цинпин отлично всё понял.
Протянув руку, он погасил сигарету в пепельнице на тумбочке со стороны Сутуаня, после чего зарылся глубже под одеяло и согрел любимого в объятиях.
— Туаньтуань, — прошептал он. — Кажется, я упустил куда больше, чем думал.
— Мы всё наверстаем. Это не проблема, у нас ещё полно времени... — Сутуань обнял его в ответ и тихо добавил: — Обязательно наверстаем.
— Угу, — Цинпин гладил его по спине, о чём-то размышляя.
Спустя минуту он, по-видимому, принял окончательное решение:
— Туаньтуань, я выхлопотал разрешение на видеосвязь с родными. Завтра. Хочу, чтобы ты был со мной.
Сутуань вздрогнул и так резко вскинул голову, что чуть не врезался лбом в подбородок Цинпина:
— Мы вместе?
— Ну да! Когда мы расстались, мои старики себе места не находили от беспокойства, — увлечённо тараторил Юэ Цинпин. — А сейчас они через трансляцию Небесного экрана точно увидели, что мы снова вместе. Само собой, я должен показать им тебя!
Хэ Сутуань промолчал.
Честно говоря, у него возникло стойкое ощущение дежавю.
Юэ Цинпин в очередной раз проявил своё фирменное безумие в вопросе о том, как сообщить родителям об их отношениях.
Сутуань понял, что этой ночью выспаться ему уже точно не светит.