Хэ Сутуань редко делился прошлыми невзгодами. Какой смысл бередить старые раны и вываливать боль на чужие плечи? Всё равно ничего уже не изменить, лишь заставить другого содрогнуться от той же пронзительной, ледяной тоски, что годами выедала его изнутри. Сутуань привык переламывать всё в себе — молча, без свидетелей.
Но сейчас, глядя в глаза Юэ Цинпину — человеку, которого любил всем сердцем долгие годы, — он больше не мог копить всё в душной тишине. Накопившееся рвалось наружу.
— Когда я признался родителям, отец с матерью впервые в жизни подняли на меня руку. Поставили ультиматум: или мы расстаёмся, или они урезают любое содержание. Впрочем, деньгами меня было не испугать. Потребности у меня скромные, стипендии вполне хватало, да и сёстры тайком подбрасывали монету-другую.
Хэ Сутуань глубоко перевёл дыхание. Голос его вновь обрёл показное спокойствие, но Юэ Цинпин остро чувствовал: за этим гладким фасадом бушует шторм. Цинпин молчал, не сводя с любимого тревожного взгляда. Он замер, боясь выронить хоть слово — словно это молчаливое участие могло по осколкам собрать их разбитое прошлое.
— Разумеется, морить голодом своего «единственного» и драгоценного сына они не стали, — тихо продолжал Сутуань. — Деньги продолжали приходить день в день. Только вот от мысли наставить меня на «путь истинный» они не отказались. То присылали дикие статьи о вреде однополых отношений, то настойчиво пытались сосватать с какими-то девушками.
— Я знал, что всё ещё люблю их, а они любят меня. Но между нами встала глухая ледяная стена. Единственным человеком, кто искренне обрадовался, оказалась вторая сестра. Узнав, что мы встречаемся, она чуть не прыгала от восторга — решила, что это заслуженная кара родителям за их грехи.
Сутуань запрокинул голову, в несколько глотков допил остатки пива и горько усмехнулся:
— Отец с матерью всю жизнь мной гордились. А я превратился в их наказание.
Он потянулся за третьей баночкой, но Юэ Цинпин перехватил его руку и забрал жестянку:
— Перестань, хватит.
Рука Сутуаня замерла в воздухе, а затем бессильно опустилась. Не отводя взгляда от пивной банки в пальцах Цинпина, он негромко проговорил:
— Пока шла учёба, удавалось отвлекаться: занятия, постоянные тренировки, времени на звонки почти не оставалось. Но на каникулах дома начинался ад. Скандалы вспыхивали по нескольку раз на дню. В какой-то момент дышать там стало невмоготу, и я просто сбежал.
— Это было на втором курсе? — тихо перебил его Цинпин. — Когда ты приехал ко мне на лето?
— Да, — кивнул Сутуань. — Тот месяц с небольшим был, пожалуй, самым счастливым. Тебе тогда удалось выкроить время... Но ты ведь не мог быть рядом постоянно.
— Прости меня, — прошептал Цинпин.
Сутуань опустил взор, пальцы на столе медленно сжались в кулак:
— Я верил, что выдержу. Верил, что мы с тобой пройдём весь этот путь до конца. Думал, пусть сейчас ссоры, обиды, холод... но мы ведь родные люди. Рано или поздно они поймут, что моё счастье не зависит от того, кого я люблю. Я наивно полагал, будто время залечит все раны, нужно только немного подождать.
— А потом я окончил учёбу и ушёл в армию. Звонки стали совсем редкими — сухими, торопливыми, натянутыми. Но даже за те минуты мы успевали сцепиться и бросить трубку.
Сутуань коротко усмехнулся:
— Родители рвались приехать в училище, потом — в часть, чтобы силой утащить меня домой и женихать. Их останавливало лишь одно: они боялись сломать мне карьеру. Поэтому вся ярость выплёскивалась в телефонных разговорах.
Он сделал паузу и с пугающей точностью назвал дату:
— Два года назад. Шестнадцатое августа.
Его голос звучал ровно, но Цинпина обдало морозом. Он невольно выпрямился.
— В тот день я набрал отца. Перед этим меня отправили на боевое задание. Взбучка вышла жёсткая, я получил ранение. Командование даже связалось с родителями — предупредили, что я в критическом состоянии, мол, готовьтесь к худшему. К счастью, обошлось. Позже, в качестве компенсации, мне выделили две недели отпуска.
— Мать с отцом просили приехать. Скучали, умоляли провести все четырнадцать дней дома.
Голос Сутуаня сделался тихим, точно в бреду. Он будто снова погрузился в тот липкий кошмар, из которого нет выхода:
— А я ответил, что приеду максимум на неделю. Потому что на двадцать четвёртое число у меня уже стоял билет до Лексингтона.
Цинпин обомлел. Догадка ледяной иглой вонзилась в сердце, плечи его мелкой дрожью забила судорога.
— Я хотел прилететь к тебе. На твой день рождения, — шёпотом выговорил Сутуань. — Отец сразу понял, к кому я мылюсь. И мы опять сцепились. А потом... потом в трубке грохнуло. Раздался страшный скрежет, и связь заполнил металлический шум.
— Я не знал, что он за рулём на трассе. Мне и в голову не пришло сопоставить этот грохот с катастрофой! Подумал, отец в бешенстве швырнул телефон. Но буквально через несколько минут раздался второй звонок... Сообщили, что авария была страшная. Он погиб на месте. Без шансов.
Сутуань застыл, не мигая:
— Я слышал, как он умирает. И до последней секунды я с ним ругался.
— Мои последние слова к нему были холодным, резким требованием не лезть в нашу жизнь. А его последние слова... это крик, полный отчаяния и ярости. Он просто выкрикнул моё имя.
— Я поехал на опознание. Мать от горя не находила себе места, постоянно теряла сознание, так что все хлопоты по похоронам легли на меня. Сёстры появились лишь на миг — привезли отказ от наследства. И только тогда я понял: пока я хоронил отца, мать, несмотря на свою скорбь, успела провернуть кучу вещей за моей спиной.
— А потом раздался твой звонок. Ты сказал, что нам пора расстаться. И тут до меня дошло... я пропустил твой день рождения.
Время не вернуть назад, и мёртвые не восстанут из могил.
Когда из трубки донеслись слова Юэ Цинпина о расставании, Сутуаня накрыла такая навалившаяся тяжесть, какой он никогда в жизни не испытывал.
И он согласился.
Даже не спросил о причинах. Просто ровно ответил: «Хорошо» — и отсоединился.
А потом спустился во двор и долго сидел на бордюре. Стоял знойный август, а его пробивал озноб.
Он обнял себя за плечи, пытаясь согреться, и пальцы уткнулись в траурную повязку на рукаве.
Он не смог оправдать любовь родителей. Не смог сберечь любовь Цинпина.
Он отравил жизнь трём самым близким людям на свете.
Грохнул сдвинутый стул.
Сутуань растерянно вскинул голову, но в следующую секунду его крепко сжали в тёплых, широких объятиях.
Юэ Цинпин подскочил настолько резко, что едва не перевернул мебель. Ему было плевать. Он судорожно прижал Сутуаня к себе, уткнув его лицом в свою грудь.
— Хватит, Туаньтуань, не надо, молчи... — сорванным, готовым преломиться на навзрыд голосом прошептал Цинпин, уткнувшись подбородком в его макушку. — Ты обязан был мне всё рассказать...
Он знал, что отец Сутуаня погиб в катастрофе, но не ведал подробностей. А ведь именно в них крылся самый беспощадный яд.
Сутуань поднял руку. Рассудок твердил, что Цинпина следует оттолкнуть. Обниматься с бывшим — глупо и неправильно, особенно когда у обоих всё ещё кровит внутри.
Но подпиравшая грудь рука бессильно опустилась. Он со стыдной жадностью цеплялся за это тепло — такое же чистое и убаюкивающее, как в прежние времена.
Сутуань чувствовал себя человеком, дежурящим у угасающего костра. Былое чувство выгорело, но глубоко в золе всё ещё тлели искры. Он смотрел на них с замиранием сердца: страстно жаждал, чтобы пламя вспыхнуло вновь, разгнало тьму и согрело, и до ужаса боялся, что новый пожар испепелит остатки его жизни.
— Я ведь был уверен, что вся проблема — в километрах и разнице во времени, — глухо выговорил Цинпин.
И он действительно так думал.
Их разделял Тихий океан и двенадцать часов разницы. Минут для общения выпадало ничтожно мало.
И сколько бы они ни разглядывали друг друга через экраны смартфонов, отсутствие физического тепла лишало всё смысла.
Едва появлялось окно в графике, Цинпин тут же брал билеты и мчался через океан, проводя в воздухе больше полусуток ради короткой встречи.
На экране Сутуань всегда выглядел спокойным и улыбчивым, а их редкие свидания напоминали сказочный сон.
Цинпину казалось, что это счастье у него в руках — прочное, надёжное, — и он набрасывал черновики их общей жизни.
Мечтал, как после выпуска заберёт Сутуаня в Штаты, и они распишутся.
Он даже съездил в Южную Каролину, присмотрел церковь Симса — её накрученно звали «храмом у самого неба». Думал, как они обменяются клятвами, наденут кольца, а потом снимут пентхаус в лучшем отеле неподалёку. Будут любить друг друга за панорамными окнами, где закатное солнце тонет в пелене облаков.
А став законными супругами, решат, где свить гнездо. Военная академия — не приговор, всегда можно сменить стезю. Они молоды, перед ними открыт весь мир.
Мечты были лучезарными, но реальность наотмашь ударила по лицу. Цинпин собирался сделать предложение, но нужный момент всё не выпадал. Сутуань становился всё более замкнутым и занятым, общие разговоры сводились к редким репликам.
Цинпин считал, что держит их будущее под контролем, но в какой-то момент осознал: его счастье — песчинки.
Он не разжимал ладонь, а они всё равно сыпались сквозь пальцы. И чем сильнее он сжимал кулак, тем быстрее уходил песок.
Его охватила паника. Он настойчиво, до назойливости, донимал Сутуаня звонками, пытался выбить подтверждение, что его всё ещё любят.
Только это ничего не меняло.
Ему казалось, они уверенно идут по ровному тракту, а оказалось — шагнули в пропасть.
И страшнее всего было то, что он не понимал, где именно оступился.
Когда Сутуань пообещал прилететь на его двадцатишестилетие, Цинпин от радости не находил себе места. Заранее убрал квартиру, накупил кучу мелочей, которые нравились Туаньтуаню, запасся шампанским, украсил комнаты гирляндами и шарами — будто виновником торжества был вовсе не он сам.
После выпуска Цинпин совмещал учёбу в аспирантуре с работой в семейном бизнесе, помогая корпорации «Хунъюэ» пускать корни за рубежом. Работы было невпроворот. Он возвращался за полночь, а потом до утра развешивал украшения, готовя сюрприз.
Сутки сменялись сутками, он готовился и ждал, что дверь вот-вот откроется. Но никто не пришёл.
Радостное предвкушение сменилось липкой тревогой. В день рождения Цинпин сходил с ума от неведения. Он прождал весь день до позднего вечера, а по дороге домой едва не улетел в кювет.
Он обрывал телефон. Когда вызов наконец принялся, полночь уже прошла.
Цинпин сидел в темноте пустой квартиры. В скупом свете луны едва переливались праздничные ленты. В нём смешались злость, обида и глухая тоска. Поддавшись порыву, он выдохнул в трубку:
— Хэ Сутуань, давай расстанемся.
Но он не хотел этого!
Хватило бы пары слов: короткого «прости», любого объяснения или банального «я люблю тебя» — и он зачеркнул бы всё.
Однако...
— Хорошо.
Это всё, что ответил Сутуань.
И они потеряли друг друга.
Сутуань хотел добавить что-то ещё, но едва вскинул лицо, как Цинпин накрыл его губы своими.
Он целовал его — жадно, отчаянно, ровно так же, как и прежде.