Выслушав Хэ Сутуаня, Цзиньин задумчиво замолчала, а затем проговорила:
— Выходит, нам нужно раздобыть тюленьи шкуры и решить, возвращать ли женщин в море?
Она накрутила на палец прядь у виска:
— Дело дрянь. Мы уже осмотрели деревню. Там около двадцати дворов, и как минимум в семи живут женщины-тюлени. Если заставить этот ваш... как его, Тильбери... воровать шкуры по одной, на это уйдут вечные года. А если идти напролом... Нашими врагами станут не только семь семей, удерживающих пленниц, а весь посёлок — почти сотня человек.
— Поэтому нужно торопиться. Но прежде необходимо выяснить две вещи, — вмешался Хэ Сутуань. — Во-первых, проверить нашу догадку. С этим просто: достаточно достать хоть одну шкуру и показать её предполагаемой женщине-тюленю. А во-вторых... Как ты думаешь, если следовать правилам, стоит ли вообще помогать им возвращаться в море?
— Ах, эти противоречивые правила...
Цзиньин на мгновение задумалась:
— В самом начале правила гласили, что у пальца Одиссеи три фаланги, и каждая олицетворяет одну из её ипостасей. В прошлых играх я встречала участников из мира, где разум человека чётко делится на «Оно», «Я» и «Сверх-Я». В зависимости от обстоятельств одно из этих «Я» берёт контроль над телом...
Юэ Цинпин удивлённо приподнял бровь:
— В вашем мире тоже знают про «Оно», «Я» и «Сверх-Я»?
— Естественно, — Цзиньин смерила его коротким взглядом. — Если совсем на пальцах: «Оно» — это животный инстинкт, «Я» — разум, а «Сверх-Я» — мораль. Я ведь не ошибаюсь?
Дождавшись молчаливого кивка, принцесса продолжила:
— Седна, установившая эти правила, скорее всего, явилась из похожего мира. Три фаланги её пальца отвечают за три её сущности. Первая — это первичный инстинкт выживания: она не желала становиться путеводным маяком, она просто хотела жить. Вторая твердит ей о долге. Третья — её личная мораль, заставившая добровольно принести себя в жертву ради мира. Теперь, став путеводным маяком, она спит в морской пучине и видит бесконечные сны. Но если палец, несущий в себе фрагмент её сознания, вернётся к телу, может пробудиться иная её ипостась. И ею вполне может оказаться именно первобытное «Оно» — то самое, что жаждет сбежать и отказывается от своей участи. Вот почему правила противоречат сами себе: её инстинкт требует бегства, но затем правила спохвачиваются и призывают игроков помешать этому пробуждению.
Цзиньин перевела взгляд на спутников, возвращая их к исходной дилемме:
— Ну так что вы думаете? Стоит ли возвращать ей эту часть воли?
Вопрос отдавал ледяной философией, и с ходу ответить на него было не так-то просто.
Хэ Сутуань уже собрался взвесить все «за» и «против», как вдруг подал голос Шелли:
— Разбудите её.
Все обернулись к нему.
Под прицелом чужих взглядов Шелли оставался всё так же безучастен. Лишь в тусклом, желтоватом свете светильника его лицо казалось отстранённым, обретая холодную, божественную невозмутимость:
— Лишь когда Она пробудится полностью, став единым целым, мы сможем заговорить с Ней. Сущность, слепо жертвующая собой ради мира, ничем не отличается от бездушного программного кода. Лишь обладая инстинктами, ведомая страхом и жаждой жизни, Она становится настоящей личностью.
Едва Шелли договорил, как тяжелая штора из звериных шкур в проходе приподнялась.
Разговор мгновенно утих. Все уставились на узкую щель под занавеской.
Однако в шатёр никто не вошёл.
Раздался шорох волочащейся по земле ткани. Спутники синхронно опустили взгляды и онемели: по полу медленно извивался огромный лоскут меха. Если точнее, некое существо, накрывшись этой шкурой, протискивалось внутрь ползком.
Выражение лица Хэ Сутуаня стало крайне замысловатым:
— Этот Тильбери... и впрямь умыкнул тюленью шкуру.
Валентина, стоявшая ближе всех, шагнула вперёд, подняла мех и встряхнула его:
— Узор гренландского тюленя.
Когда она сдёрнула шкуру, под ней обнаружился сам Тильбери, напоминающий мерзкого червя. Тварь отвратительно извилась на полу.
Валентина перевела взгляд на Юэ Цинпина:
— Отдашь ему следующий приказ?
— Избавьте меня от этого, меня от него тошнит, — отвращение Юэ Цинпина буквально зашкаливало. — Понимаю, что сжигать мосты некрасиво, но эта тварь — просто за гранью добра и зла.
Как человек с развитым чувством прекрасного, он не мог выносить даже пижаму Хэ Сутуаня с двойным рядом пуговиц, не говоря уже о подобном порождении кошмаров.
— Давайте сначала проверим нашу догадку. А потом решим, посылать ли Тильбери за следующей шкурой, — предложил Хэ Сутуань, видя, что Юэ Цинпин воротит нос (впрочем, сам он тоже не горел желанием касаться монстра).
Он подвинул миску с сырым мясом ближе к Тильбери, поднялся и отряхнул ладони:
— Навестим Силу.
* * *
Внушительная группа подошла к жилищу Нанука. Выглядели они более чем угрожающе.
Хэ Сутуань подал спутникам знак. Те без лишних слов всё поняли и рассредоточились, взяв шатёр в кольцо.
В руках у Хэ Сутуаня был свёрток из плотной ткани, одолженный у людей Цзиньин, внутри которого покоилась тюленья шкура. Юэ Цинпин и Валентина встали по обе стороны от него.
Хэ Сутуань прокашлялся и вежливо окликнул хозяев:
— Эй, есть кто дома?
— О, — откликнулся изнутри Нанук. — Это странники? Входите, не стесняйтесь.
Хэ Сутуань кивнул спутникам, приподнял полог и, пригнувшись, прошёл внутрь. Юэ Цинпин и Валентина проскользнули следом.
В шатре царил уют. Нанук полулежал у края сугроба-лежанки, а Питсиулак сладко спал, положив голову ему на колени. Поодаль сидела Сила и с безучастным видом въедалась в сырую рыбину. Хотя на низком столике неподалёку лежал нож, она даже не подумала нарезать тушку. В воздухе стоял легкий душок свежей крови.
Нанук добродушно улыбнулся гостям и приглушил голос:
— Питсиулак уснул, так что не обессудьте, вставать не буду. Зачем пожаловали?
— Есть дело, — Хэ Сутуань посмотрел на него и приоткрыл свёрток, выставив напоказ край тюленьего меха. — Ваша домочадица кое-что потеряла. Мы пришли вернуть пропажу.
Нанук сначала не понял, что перед ним, но многолетний опыт охотника быстро взял своё: это же тюленья шкура!
Он обомлел от неожиданности, а затем метнул дикий взгляд в угол шатра, где стоял деревянный сундук. Крышка сундука была неплотно прикрыта...
Лицо Нанука, секунду назад излучавшее отцовское тепло, исказилось от ярости. Он взвился на ноги, смахнув Питсиулака — тот даже стукнулся головой! — и рванулся вперёд, намереваясь вырвать драгоценный мех.
Но кое-кто опередил его.
Сила, ещё миг назад апатично жевавшая рыбу, вскочила и, спотыкаясь, кинулась к Хэ Сутуаню. Словно чужестранка, неожиданно увидавшая уходящий на родину поезд, она готова была на всё, лишь бы заполучить этот единственный билет домой.
— Моё... моё... МОЁ! — её бессвязное бормотание переросло в истошный, рвущий душу вопль.
Хэ Сутуань легко ушёл в сторону, уклоняясь от взбешённого Нанука, и взмахом руки бросил шкуру Силе.
Она поймала мех и прижала к груди, словно величайшую драгоценность на свете, непрестанно шепча:
— Назад... Домой...
— Проклятье! — прорычал Нанук. Перевалившись через стол, он схватил нож и с размаху опустил его в сторону Силы: — Да я лучше убью тебя, чем отпущу!
Разбуженный ударом Питсиулак потряс гудящей головой и, наконец, осознал происходящее. Его любимый отец занёс клинок над его не менее любимой матерью!
Ошалевший от ужаса мальчик закричал:
— Папа, не надо... Ммм!
Юэ Цинпин мгновенно зажал ему рот, оборвав крик на полуслове.
Нанук, всю жизнь охотившийся на китов и оленей среди арктических льдов, обладал бычьей силой — имя «Белый медведь» досталось ему не просто так. Однако Валентина превосходила его и в скорости, и в мощи.
За долю секунды до того, как лезвие коснулось Силы, Валентина молниеносным захватом в стиле степных борцов сбила его с ног и с грохотом впечатала в землю. Скрутив охотника стальной хваткой, она, помня о необходимости соблюдать тишину, подгребла одной рукой упавшую ткань и затолкнула ему в рот, заглушив все проклятия и вопли о помощи.
— Ммм! Мммм! — Нанук налился багровой краской, глаза его от ярости едва не вылезали из орбит. Он бился в руках Валентины, точно попавший в капкан зверь, жаждущий разорвать ускользающую добычу.
Хэ Сутуань шагнул к ошеломлённой Силе и схватил её за руку:
— Бежим!
Но та не тронулась с места, уставившись на него с дикой смесью страха и непонимания.
Хэ Сутуань замер. Вскрылась курьёзная, хотя и вполне логичная деталь: Сила — тюлень. Она попросту не понимала человеческой речи.
У Хэ Сутуаня заломило виски. Он мог бы потащить её силой к побережью, но, глядя на эту несчастную, потерянную женщину, он не мог заставить себя.
И тут из-за стены шатра донеслось:
— Ууу-иннн...
Тонкий писк детёныша тюленя заставил глаза Силы вспыхнуть животворным огнём.
— Дитя... — прошептала она, прижала к себе мех и бросилась к выходу.
Нанук забился с удвоенной силой, едва не вырвавшись из рук Валентины.
Сила на мгновение замерла. Её взгляд скользнул по человеку, который украл её шкуру и годы держал в неволе, а затем перевёлся на Питсиулака.
Мальчик, зажатый Юэ Цинпином, ещё не понимал сути происходящего, но детское чутьё подсказывало: он теряет мать. Она уходит. Уходит на свою далёкую, таинственную родину. Он ей больше не нужен.
Ребёнок не умел судить о добре и зле. Слёзы застилали ему глаза, но он упорно всматривался в лицо Силы. Возможно, в глубине души он верил, что мама бросит шкуру, подойдёт, погладит его по голове и скажет: «Я остаюсь с тобой, маленький мой».
Но Сила лишь мельком взглянула на него. Затем она решительно развернулась и выбежала прочь — навстречу ветру, снегопаду, морю, своей истинной природе и долгожданной свободе.
Хэ Сутуань кивнул Юэ Цинпину и Валентине и устремился за Силой.
Янь Ханьли и Ли Шэншэн, дежурившие снаружи, увидели, как из шатра выскочила женщина. Босая, в одной лёгкой тунике, она мчалась к берегу, сжимая в руках шкуру.
Следом выбежал Хэ Сутуань. На ходу он кивнул Ли Шэншэн:
— Отличная работа.
А затем бросил обеим:
— За мной!
Девушки мгновенно прибавили ход.
Троица держалась на небольшом отдалении, не теряя Силу из виду. Порывистый заполярный ветер сбивал её с ног, но она не замедляла шага. Позади остались скудные огни посёлка, впереди легла непроглядная тьма, но женщина продвигалась вперёд так уверенно, будто её вела невидимая путеводная нить.
Ночное море казалось густой черной бездной. Ни волн, ни прибрежных скал не было видно — лишь оглушительный рокот прибоя звучал во мраке. Казалось, в морских глубинах пробудилось нечто древнее и безымянное, чьё гулкое дыхание внушало подсознательный трепет.
И вдруг...
Со стороны океана донёсся звонкий, пронзительный клич, перекрывший гул шторма. Этот звук прорезал тьму, словно чистый аккорд в мрачной симфонии, как вспышка молнии в беспросветном хаосе, как маяк на ночном рейде.
И это было только начало. Вслед за первым зазвучали десятки других криков. Они перекликались, сливаясь в ликующий хор, подобный несмолкающим овациям.
Словно в сказке, небосвод вспыхнул всполохами полярного сияния.
Изумрудные ленты света озарили заснеженный берег и прибрежные воды.
Хэ Сутуань разглядел в волнах сотни тёмных силуэтов — морские звери, которых не было видно днём, собрались вместе. Словно вся родня высыпала на порог встречать долгожданное дитя, вернувшееся из небытия.
Хэ Сутуань замер: дальше идти не требовалось. Янь Ханьли и Ли Шэншэн остановились подле него.
В молчании они смотрели, как Сила бежит к морю, к сородичам.
Под переливами сияния она накинула шкуру на плечи и опустилась на гальку. Легенда о женщине-тюлене обрела свой завершённый конец: вернув своё одеяние, она сбросила человеческий облик и ушла в пучину вместе со своей стаей. Теперь перед ней лежали бескрайние просторы океана.
— Как же хорошо... — тихо прошептала Ли Шэншэн. — Я так соскучилась по родителям.
— Мы обязательно вернёмся домой, — Янь Ханьли ласково обняла подругу за плечи.
Хэ Сутуань молчал, устремив взгляд в небо.
Приняв Силу в свои ряды, тюлени уплыли прочь, избегая людских взоров. Но Хэ Сутуань знал: они ещё вернутся. Ведь в деревне оставались и другие женщины-тюлени. Как и прежде, каждую ночь стая будет приплывать к этому берегу, держась на безопасном расстоянии. Они будут вглядываться в проклятые огни людских жилищ и ждать, когда домой вернётся очередной сородич.
Полярное сияние, пылавшее в честь Силы, угасло вместе с её уходом. Тьма вновь накрыла океан и землю.
Хэ Сутуань выдохнул облачко пара и повернулся к спутницам:
— Идём назад. Нельзя терять ни минуты.