Юэ Цинпин, разумеется, недоумевал.
Однако, раз уж Хэ Сутуань сподобился одарить его столь недвусмысленным «приглашением», упускать такой шанс он не намеревался и примчался в больничный корпус при первой же возможности.
— Пришёл? — Молодой человек стоял у дверей кабинета. Отличный покрой тактической формы идеально подчёркивал безупречные линии его фигуры. Услышав спешные шаги, Хэ Сутуань обернулся.
Юэ Цинпин, похоже, торопился так, что едва успел набросить куртку поверх майки-алкоголички, в которой тренировался.
Он сделал шаг вперёд, и голос его слегка охрип:
— Туаньтуань, ты…
— Только тебя и ждём, — спокойно перебил Хэ Сутуань.
Юэ Цинпин застыл в замешательстве.
Слова Сутуаня прозвучали как-то странно. Сложилось впечатление, будто в предстоящем «мероприятии» намечалось участие посторонних.
Но не успел он осмыслить эту догадку, как Хэ Сутуань уже толкнул дверь врачебного кабинета.
Внутри находились двое: доктор и Цвэ Цокэчэн. Стоило им обернуться, как у одного в глазах вспыхнул азартный огонёк — ровно так смотрят продавцы на покупателя, готового закрыть крупную сделку; у второго же во взгляде читалось искреннее уважение, будто перед ним предстал благороднейший из праведников, готовый на самопожертвование.
Юэ Цинпин окончательно потерял нить происходящего.
Прежде чем он успел спросить, какого чёрта здесь делают эти двое, Сутуань уже подтолкнул его к эскулапу.
Хэ Сутуань сначала указал пальцем на Юэ Цинпина:
— Ему режьте по полной стоимости.
А затем сместил указательный палец в сторону Цвэ Цокэчэна:
— А ему — со скидкой в пятьдесят процентов, как за второго.
Доктор воодушевлённо подался вперёд, намереваясь немедленно осмотреть очередного клиента:
— Замечательно, замечательно…
— Стой! Стой, блядь! Руки убрал! — Юэ Цинпин с брезгливой яростью отпихнул загребущую ладонь врача, тянувшуюся к его ремню.
Дойти до него только сейчас могло разве что совсем немыслимое тугодумие. Поняв, насколько катастрофически он обсчитался в своих ожиданиях, Юэ Цинпин сжал зубы так, что хрустнули челюсти, и вперил налитый кровью взгляд в Сутуаня:
— Ты, блядь, зачем меня сюда притащил?!
— Чтобы Цокэчэн получил скидку на операцию, — лицо Хэ Сутуаня оставалось невозмутимым, но Юэ Цинпин готов был поклясться, что заметил в глубине его глаз ядовитую насмешку.
Он сокрушительной волной убийственной ярости смерил Цвэ Цокэчэна и за секунду выдавил из бедолаги всю предысторию одним лишь выражением лица.
Юэ Цинпин замер.
От нахлынувшего абсурда он чуть не расхохотался прямо в кабинете.
— Хэ Сутуань, мать твою… Ну ты и сука.
Хэ Сутуань едва заметно изогнул бровь:
— Спасибо за похвалу.
Юэ Цинпин от ярости на мгновение потерял дар речи. Ему оставалось лишь беззвучно артикулировать губами короткое, ёмкое: «Пиздец».
Он с размаху швырнул на стол премиальную кредитку, доставая её из кармана резким, дерганым движением:
— Я сам за всё заплачу, ясно?!
Врач с мольбой уставился на него:
— Но у меня же норма по приёму пациентов…
— Заплачу за двоих! Хуй с ним, пусть второй будет хоть за полцены, хоть бесплатно!
— Раз уж вы всё равно платите, может, заодно и вам…
— Какое, нахуй, «заодно»?! Ничего я резать не буду! — рявкнул Юэ Цинпин и выскочил из кабинета, грохнув дверью с такой силой, что с потолка едва не посыпалась штукатурка.
Он прилетел сюда на крыльях страсти, а ушёл, едва не сжигая всё на своём пути от бешенства.
Дверной отзвук ещё долго вибрировал в воздухе. Цвэ Цокэчэн вжал голову в плечи:
— Капитан… а это не слишком было?
— Нормально, — отрезал Хэ Сутуань. — Тебе оплатили процедуру. Не рад?
— Э-э… рад, конечно.
— Ну и всё.
Доктор, заполучив средства сразу за двух клиентов, остался более чем доволен. Сообщив, что отправляется готовить операционную, он попросил Цокэчэна подождать в кабинете.
Хэ Сутуань остался рядом с подчинённым.
В комнате воцарилась тишина — настолько плотная, что слышно было дыхание каждого.
Цвэ Цокэчэн осторожно исподлобья оглядел командира и тихонько спросил:
— Капитан, можно вопрос? Вы с капитаном Юэ… из-за чего всё-таки разошлись?
Хэ Сутуань отступил на пару шагов назад и опёрся спиной о холодную стену, скрестив руки на груди:
— Не люблю превращать неприятные эпизоды из личной жизни в тему для разговоров.
Цокэчэн покорно опустил голову:
— Понял…
— Впрочем, — Хэ Сутуань заметил разочарованную мину на лице парня и уголок его губ тронула едва уловимая ухмылка, — могу рассказать, как мы познакомились.
Цокэчэн тут же встрепенулся:
— Правда можно?
— Почему нет. Порой приятно вспомнить что-то светлое из прошлого.
Цокэчэн кивнул и принялся шарить по карманам:
— Капитан, закурите?
Хэ Сутуань усмехнулся:
— С чего вдруг такая щедрость?
— Ну… мне кажется, под такие разговоры сигарета просто необходима, — совершенно искренне ответил парень.
— Мы в больнице, — наставительно произнёс Хэ Сутуань. — К тому же на базе курение строго запрещено.
— Так это «Бездымная» — разработка нашего института. Ни никотина, ни смол, один травяной сбор. Затягиваешься — и нервы сразу в норме.
Внешне — вылитая сигарета, да только суть совсем иная. А звучало заманчиво.
Хэ Сутуань вообще-то не курил, но прямо сейчас почувствовал, что порция спокойствия ему точно не помешает.
Он взял предлагаемую трубочку, и Цокэчэн тут же с готовой услужливостью поднёс огонёк зажигалки.
Когда между длинными пальцами затеплился огонёк травяной сигареты, в строгом, подтянутом облике капитана появилась редкая, почти небрежная вальяжность.
Хэ Сутуань сделал затяжку, выпустил тонкую струйку пара с мягким ароматом мяты и лекарственных трав, и лишь затем неторопливо начал:
— Мои родители были известными специалистами в сфере информационных технологий. А семья Юэ Цинпина как раз планировала зайти на этот рынок, вот и обратилась к моим старшим за консультацией и разработками. Ему тогда тоже не сиделось дома, и старшие Юэ приехали к нам вместе с ним… Тогда-то я впервые его и увидел.
Призрачный дымок слегка туманил взор. Взгляд Сутуаня стал рассеянным, точно он всматривался сквозь эти полупрозрачные клубы в глубоко отпечатавшиеся в памяти дни.
Спустя почти два десятка лет он всё так же тепло улыбнулся этим воспоминаниям:
— Мне тогда исполнилось четыре года, ему — семь. В моих глазах он казался невероятно ярким, красивым и полным жизни старшим братом. Ах да, у него под правым глазом раньше была родинка. Симпатичная такая «слезинка». Но стоило мне сказать, что она делает его милым, а не мужественным, как он тут же сбегал к хирургу и выжег её.
Цокэчэн нервно хмыкнул:
— Ну… это вполне в духе капитана Юэ…
— Да, это весь он, — лёгкий смешок Хэ Сутуаня прозвучал почти как вздох. — Его родители обладали удивительным чутьём. В нулевых делали деньги на недвижимости, в десятых переключились на IT, а к двадцатым уже вложились в искусственный интеллект. Каково было финансовое положение семьи Юэ, можешь представить сам. Он был единственным сыном, рос в абсолютной любви и заботе. Лучшие частные преподаватели, верховая езда, гольф, скрипка — умел всё. Настоящий маленький барчук, уверенный в себе и со снобистской поволокой в глазах.
— Мои родители тоже были от него в восторге и всячески подталкивали нас к общению… — Улыбка на губах Хэ Сутуаня слегка угасла.
Он не стал уточнять Цокэчэну, что первоначально его отец и мать втайне рассчитывали выдать за наследника клана Юэ одну из старших дочерей, забросив тем самым якорь в высшее общество. Корпорация «Хунъюэ», неизменно ловившая ветер перемен, являлась процветающим и влиятельным кланом.
Вот только ни Хэ Сяолянь, ни Хэ Сяои к юному барчуку интереса не проявили. А вот сам Цинпин неожиданно для всех сильнее всего привязался именно к младшему из детей.
— В детстве он постоянно прибегал ко мне. Занятия с репетиторами оставляли ему кучу свободного времени, так что он часто встречал меня после школы. Возил кататься на лошадях или в тир. Если мы загуливались дотемна, я оставался ночевать у него, и перед сном он играл мне на скрипке.
— Дети растут быстро. Разница в три года казалась ерундой, но для сверстников Юэ Цинпин был воплощением крутизны. В том возрасте устоять перед ним было просто невозможно, — Сутуань тихонько хмыкнул. — В начальной школе я больше всего на свете ждал момента, когда он приедет за мной. Пока остальные дети уныло стояли за ручку с мамами, он — весь из себя стильный — подходил, небрежно бросал руку мне на плечо и бросал это своё фирменное: «Пошли». И я под завистливыми взглядами одноклассников с гордо поднятой головой шагал к его машине. Для моего детского тщеславия этого хватало с лихвой.
Цвэ Цокэчэн искренне заметил:
— Звучит как очень трогательная братская дружба.
— Да. Я долго считал его самым надёжным старшим братом. С сёстрами у меня общих тем не находилось… Ладно, спасибо, больше не хочу. — Сигарета почти истлела. Хэ Сутуань погасил огарок о мраморный подоконник и точным движением отправил его в урну.
Достав из пачки на столе доктора салфетку, он тщательно смахнул пепел с мрамора. Голос его незаметно утратил прежнюю мягкость:
— Но если ты спросишь, в какой именно момент всё переросло в нечто иное… я и сам не отвечу.
Моментов, когда сердце замирало от нежности, было слишком много.
То ли в тот день, когда после уроков он увидел Цинпина у ворот школы — тот махал ему рукой, и солнечное золото заливало его дерзкую улыбку…
То ли на конной прогулке, когда Цинпин в идеальном костюме всадника сидел в седле и протягивал ему руку, словно сказочный принц на белом коне…
То ли в ту ночь, когда они лежали на одной подушке, и тот шёпотом рассказывал ему какие-то истории…
Вычленить тот самый поворотный миг было невозможно. А может, его и не существовало вовсе — всё произошло само собой, просто и неизбежно.
Хэ Сутуань действительно любил Юэ Цинпина. Детское преклонение исподволь перетекло в глубокую, затаённую страсть, и всю горечь этой трансформации знал только он сам.
Цокэчэн осторожно поинтересовался, всматриваясь в лицо командира:
— Капитан, может, я лезу не в своё дело… Но мне кажется, капитан Юэ до сих пор к вам неравнодушен.
Рука Хэ Сутуаня, вытиравшая подоконник, на мгновение замерла. Но уже через секунду он продолжил движение, будто ничего не произошло, скомкал бумагу и отправил её вслед за окурком.
— На отношения влияет слишком многое, — ровно произнёс он. — Одной лишь пылкости порой недостаточно.
Юэ Цинпин был избалованным барчуком, выросшим в атмосфере всеобщего обожания. Его жизнь всегда шла как по маслу, любые желания исполнялись по щелчку пальцев.
Потому в его системе координат всё выглядело предельно просто: базовые потребности закрыты, чувства взаимны — значит, надо быть вместе.
А всякие там гендерные предрассудки, реакция семей и мнение общества — не более чем пыль под ногами.
К тому же родители Цинпина отличались широтой взглядов. Сын признался в гомосексуальности, а не в совершении преступления — с чего бы им устраивать трагедию? Они только благословили его.
Хэ Сутуань на всю жизнь запомнил тот день, когда сияющий Юэ Цинпин огорошил его новостью о своём каминг-ауте. А затем с абсолютной непосредственностью спросил, когда сам Сутуань собирается рассказать обо всём своим родителям…
В каком-то смысле Цинпин обладал пугающей, почти первобытной наивностью. Наплевать на последствия для других у него получалось с каким-то особым грациозным эгоизмом.
Продолжать этот рассказ у Сутуаня не возникло ни малейшего желания. К счастью, в этот момент в кабинет вернулся врач, и разговор прервался сам собой:
— Иди на процедуру. Даю тебе пару дней отгула, отлежишься — и сразу на тренировки.
Цокэчэн выпрямился:
— Есть, капитан.
Обсудив с доктором пару формальностей касательно подчинённого, Хэ Сутуань покинул больничный корпус.
Изначально он планировал вернуться на плац и возглавить занятия. Но мысль о том, что там он неминуемо столкнётся с Юэ Цинпином…
Всегда дисциплинированный и трудолюбивый капитан Хэ вздохнул, развернулся на каблуках и направился к себе в общежитие.
Обычно вид свинцового неба, шум прибоя и крики чаек помогали ему вернуть душевное равновесие.
Но сегодня отстранённое спокойствие коварно изменяло ему.
Виной тому, скорее всего, был разговор с Цокэчэном. Прошлое, доселе дремавшее за плотной платиной выдержки, прорвало барьер и хлынуло неудержимым потоком.
Сейчас, оглядываясь назад, Сутуань с удивлением осознавал, что помнит каждую мелочь из их прежней жизни.
Он чётко помнил ту дату: 28 августа, шесть лет назад. День рождения Юэ Цинпина.
Цинпину исполнялся двадцать один год, самому Сутуаню — восемнадцать. К тому моменту они встречались уже год.
Юэ Цинпин, учившийся тогда в Штатах, отмахал больше десяти часов на самолёте только ради того, чтобы отметить этот день вдвоём. Молодой барчук арендовал целую яхту, где не было никого, кроме них.
Сутуань подарил ему дорогую перьевую ручку, купленную на отложенные со стипендии и карманных денег средства. Цинпин крутил подарок в руках с таким детским восторгом, а потом тихо произнёс: «Туаньтуань, это один из лучших подарков в моей жизни».
«Почему "один из"?» — спросил тогда Сутуань. Не из ревности — просто Цинпин всегда ставил его на безоговорочное первое место, и такое дополнение прозвучало непривычно.
И тогда Цинпин сжал его ладонь и, подняв глаза к усыпанному звёздами небу, сказал:
«Я рассказал родителям про нас».
Рука Сутуаня в тот миг дёрнулась, но Цинпин сжал её ещё сильнее.
«Они не против. Пожелали нам счастья, — на заднем плане в небо взмывали салюты, подсвечивая лицо Цинпина яркими вспышками; он счастливо смеялся. — Представляешь, они заявили, что давно обо всём догадывались! И первое, о чём спросили — не пристаю ли я к несовершеннолетнему! Ну каков абсурд, а? Я что, похож на человека без самоконтроля?»
Сутуань не мог бы описать свои тогдашние чувства, но абсолютно точно знал: радости среди них не было.
Он лишь вымолвил: «Здорово… Твои родители очень тебя любят».
«Твои тоже тебя любят!» — Цинпин повернулся к нему, и этот горящий, полный надежды взгляд Сутуань не смог забыть до сих пор. — «Когда ты им скажешь?»
По неизвестной причине в тот теплый август Сутуаня обдало смертельным холодом, точно его швырнули в ледяную реку.
Цинпин был прав: его родители действительно любили его. Любили настолько, что из четырёх детей он, единственный сын, воспринимался ими как главный жизненный проект и надежда семьи.
Эта любовь давила неподъёмным грузом. Ему следовало проявить предельную осторожность, филигранно балансируя между чувствами к Цинпину и ожиданиями семьи.
Но в ту ночь, глядя на сияющее лицо любимого человека, он поддался безумному порыву.
И во всём признался родителям.
В отряде сослуживцы порой называли его стиль ведения операций чересчур рискованным, гранящим с безумием. Но сам Сутуань знал: после того как он не побоялся пойти на таран собственных родителей, в этой жизни ему уже ничего не страшно.
Ему не под силу было изменить этот мир, но он наивно возомнил, что сумеет переделать собственных родителей. Это решение стало самой глупой, самой незрелой и самой разрушительной ошибкой в его жизни.
Возвращаться мыслями к последовавшему за этим аду Хэ Сутуань не хотел.
Он издал сухой, горький смешок и задернул плотные шторы.
На дворе уже смеркалось. Зажигать свет он не стал. Светонепроницаемая ткань надёжно отсекла последние лучи уходящего дня, погрузив комнату в густые сумерки.
Нахлынувшая усталость накрыла Сутуаня с головой. Захотелось просто смыть с себя этот день и провалиться в сон…
Грохнуло так, будто в дверь врезался тараном самосвал.
Рука Хэ Сутуаня, расстёгивавшая пуговицы на куртке, замерла.
«БУМ! БУМ-БУМ!»
Кто-то колотил в дверь — грубо, рвано, совершенно бездумно. Кого вообще могло занести с таким штурмом?
В этом блоке жили все разведчики, звукоизоляция оставляла желать лучшего, и подобный грохот гарантированно поднимал на ноги весь этаж.
Хэ Сутуань нахмурился и быстро шагнул к двери, чтобы пресечь этот беспредел.
Стоило замку щелкнуть, как в лицо ему ударил густой, тяжелый перегар.
А в следующую секунду из темноты выскочили две руки.
Пьяный визитёр, несмотря на состояние, продемонстрировал молниеносную реакцию: воспользовавшись тем, что дверь приоткрылась, он всей тушей ввалился внутрь и сшиб Сутуаня на пол!
С натренированными рефлексами Хэ Сутуаня уклониться от такой «атаки» не составило бы труда. Но он почему-то не стал этого делать.
Ввалившийся наглец, прижав его к полу, не предпринял никаких агрессивных действий — он просто уткнулся носом ему в шею и принялся отчаянно, по-собачьи тереться о кожу.
От щекотки Хэ Сутуань поморщился, и лишь спустя пару секунд неуверенно поднял руку, коснувшись затылка непрошеного гостя:
— Ты что, пил?
Из области шеи донеслось глухое, хриплое:
— Ебанутый Туаньцзы…
—…
Вонь стояла такая, что сомневаться не приходилось.
Поняв, что задал глупейший вопрос, Сутуань даже не обиделся на брань и сменил тон:
— И сколько ты в себя влил?
— Сволочь! Ты меня до белого каления довёл! Как у тебя вообще рот открывается спрашивать?! — Голос Юэ Цинпина заплетался от опьянения, но пробивавшиеся сквозь хмель обида и бессильная злость звучали до крайности отчётливо. — Я-то дурак, решил, что ты меня трахаться зовёшь!
—…Мы расстались.
— Ну так сойдёмся обратно!
—…Я же русским языком сказал: приехать в больницу.
Каким образом здоровый разум мог связать медкабинет с интимом — загадка. Впрочем, когда дело касалось Хэ Сутуаня, хвалёная логика и выдержка Юэ Цинпина отказывали напрочь.
Его претензии звучали по-детски капризно, вот только смысловое наполнение было совсем не для детских ушей:
— А я думал, тебе ролевых игр захотелось! Во врача и пациента!
Хэ Сутуань глубоко вдохнул, пытаясь сохранить остатки хладнокровия:
— Не знал, что у тебя такие фантазии… Ши-и…
Юэ Цинпин больно прикусил ему кожу на шее, сжал зубы на чувствительном участке и принялся со злостью мять его, бормоча сквозь зубы:
— Хэ Сутуань, ублюдок ты эдакий, я тебя рано или поздно прямо в кровати до смерти затрахаю.
—…
Сутуань на мгновение лишился дара речи.
Впрочем, Юэ Цинпин тут же сам себе возразил:
— Нет, не смогу… Жаолко. Лучше оттрахаю так, чтоб ты слёзно пощады молил.
В темноте комнаты Хэ Сутуаня внезапно разобрал смех — то ли от абсурдности момента, то ли от злости на этого идиота.
Сквозь приоткрытую дверь пробивалась узкая полоска света из коридора. Она падала аккурат на его лицо, ощутимо нагревая кожу. Ему казалось, что щеки вспыхнули настоящим пожаром.
— Мечтай больше. Я с самого детства ни слезинки не пролил.
— Вот и увидим. Трахну до полусмерти.
Выплюнув эту отчаянную угрозу, Юэ Цинпин окончательно затих.
Подождав немного и не дождавшись продолжения, Сутуань осторожно потянул его на себя и понял: этот кадр отключился прямо на нём.
Хэ Сутуань: «…»
Он не раз видел Цинпина в стельку пьяным и знал: если тот вырубился — это всё, до утра не добудишься.
Сложилась дилемма. Варианта было два: оставить Цинпина у себя или тащить его к нему в номер.
Учитывая, что желая сбежать от «бывшего», Юэ Цинпин снял комнату этажами четырьмя выше, перспектива тащить эту тушу на себе через всё здание под прицелом чужих глаз Сутуаня совсем не прельщала.
Значит, остаётся у себя.
Тут же возникла вторая проблема: кровать в комнате одна. Опять два пути: уложить Цинпина на матрас или бросить прямо на полу.
Хэ Сутуань вздохнул, медленно поднял Юэ Цинпина, дотащил до кровати, уложил и принялся сдёргивать с него обувь и верхнюю одежду.
В бытность службы в армии ему не раз приходилось ухаживать за ранеными товарищами, так что опыт имелся.
Вот только в процессе снятия куртки из кармана Цинпина что-то вывалилось на пол с характерным шуршанием.
Хэ Сутуань поднял предмет и застыл.
В руке у него оказались баночка смазки и пачка презервативов.
Хэ Сутуань: «…»
Что ж, хоть Юэ Цинпин и примчался на пределе скорости, подготовиться он успел на славу. Что лишний раз доказывало глубину его надежд.
Хэ Сутуань только собрался спрятать эти смущающие атрибуты подальше, как дверь в комнату распахнулась.
— Хэ-кун, ты тут? А чего дверь не запер…
Слова Химэно Шоко застряли у неё в горле.
В полутьме перед ней открылась картина: на кровати без чувств лежит Юэ Цинпин, а над ним стоит Хэ Сутуань с курткой в одной руке и лубрикантом с презервативами в другой.
У девушки случился настоящий шок. Глаза её округлились до размеров блюдец, а рот вытянулся в букву «О».
Хэ Сутуань: «…»
Химэно Шоко: «…»
В комнате находились трое, но тишина встала такая, что звенело в ушах.
Спустя вечность Шоко медленно подняла дрожащую руку, прикрыла рот, сделала шаг назад и заикаясь выбуровила:
— Хэ… Хэ-кун… Ты… ты что, решил стать сверху?!
Хэ Сутуань дернул бровью:
— Если я скажу, что ничего не делал и ничего подобного не планировал, ты поверишь? И вообще, что значит «стать сверху»?
Неужели даже капитан третьего отряда по умолчанию считала его пассивной стороной?!
Но ответа он не получил. Химэно Шоко хаотично замотала головой, затем так же невпопад кивнула и, не выдержав накала страстей, развернулась и дала дёру по коридору.
— Ты пришла что-то спросить?.. — крикнул ей вслед Сутуань.
Из глубины коридора донеслось лишь отчаянное: «СУМИМАСЕН!!»
Хэ Сутуань выдохнул, засунул взрослые игрушки обратно в карман куртки Цинпина и с громким щелчком запер дверь на засов.
Силы были на исходе.
Что ж, раз так вышло — надо спать. Проснётся — и, глядишь, всё это окажется просто дурным сном.
Но оставался последний вопрос: Цинпин занял единственное спальное место.
Снова выбор: спать на полу или лечь рядом.
Но капитан Хэ, известный своей решительностью, рассудил быстро: спать в собственной комнате на циновке — это уже чересчур. Лечь рядом — делов-то. В конце концов, они с детства спали в одной постели сотни раз.
Он оставил на Цинпине только бельё, принёс таз с водой и аккуратно обтёр его.
Завершив процедуры, Сутуань решил принять душ. Но едва он взялся за воротник, как пальцы наткнулись на что-то странное.
В том месте на плече, где только что усердно копошился Цинпин, ткань оказалась влажной.
Сутуань замер, перевёл взгляд на спящего и только сейчас заметил, что веки у того слегка припухли и покраснели.
Хэ Сутуань тихо, тяжело вздохнул.
Впрочем, пока этот буян спит, можно позволить себе насладиться редким мгновением покоя.
Приняв душ, Сутуань выудил из глубин шкафа закрытую пижаму с длинным рядом мелких пуговиц — вещь, которую он обычно избегал из-за неудобства.
Застегнув последнюю пуговку под самым горлом, он сладко зевнул.
И привычно скользнул под одеяло рядом с Цинпином — так же естественно, как делал это на протяжении многих лет.
Посмотрев на профиль спящего, Хэ Сутуань едва слышно шепнул:
— Спокойной ночи.