— Угу, — отозвалась Хэ Сяолянь.
Поднявшись из-за стола, она взяла телефон и направилась к выходу. При движении камера качнулась, и Сутуань, успев разглядеть шею сестры, внезапно осёкся.
— Сестра, — позвал он на автомате.
— Что такое?
— У тебя... — Сутуань нерешительно коснулся собственной шеи. — Что это у тебя на шее?
Красную отметину он ни с чем бы не перепутал — у самого на шее похожих следов хватало.
— А, — невозмутимо отмахнулась Хэ Сяолянь. Не выпуская телефона, она другой рукой подтянула воротник и застегнула верхнюю пуговицу рубашки. — Это Сяо И балуется. Не обращай внимания.
— Сестра Цзин? — уточнил Сутуань.
— Угу.
«Сяо И», как её называла Хэ Сяолянь, была той самой «Сяо Цзин» из уст Юэ Цунъюнь — Хун Ицзин, кузиной Юэ Цинпина.
Слова «Сяо И» на слух легко путались со словом «тётушка», словно искусственно завышая возраст и статус. Все знакомые обычно звали её Сяо Цзин, Ицзин или Сестрой Цзин. Лишь Хэ Сяолянь упрямо именовала её «Сяо И».
Впрочем, учитывая их близкие отношения, у лучших подруг вполне могли быть свои, особые прозвища.
Заметив, что сестра не расположена к откровенности, Сутуань подавил вспыхнувшее недоумение и не стал лезть с расспросами.
Судя по меняющемуся фону на экране и доносившимся отголоскам приветствий, Хэ Сяолянь выходила из здания компании.
— До свидания, госпожа Хэ.
— Хорошего вечера, — ответила она последнему из встреченных сотрудников и села в служебный автомобиль.
— В Синьюань, — ровным тоном распорядилась Сяолянь, обращаясь к водителю. — Нанесу ей визит.
Она упорно избегала называть Фан Кэчжэн матерью, ограничиваясь обезличенным местоимением.
Машина плавно тронулась с места.
Через экран Сутуань видел, как Хэ Сяолянь, опершись локтём об оконную раму, смотрит на улицу. Огни вечернего города — поток фар и свет бесконечных окон — яркими вспышками скользили по её лицу, тут же теряясь в стремительном движении.
В салоне царила тишина, молчал экран, молчала и комната связи на базе. Брат с сестрой долго оставались в этом молчании, пока Сутуань наконец не решился озвучить вторую причину своего звонка.
Даже если бы сегодня госпожа Юэ не подняла эту тему, он всё равно связался бы с сестрой.
— Сестра, — проговорил он. Обычно невозмутимый и сдержанный, юноша сейчас заметно нервничал. — Ты не могла бы... одолжить мне денег?
С самого детства старшее поколение семьи искренне считало, будто всё имущество Хэ Сяолянь и Хэ Сяои по умолчанию принадлежит ему. Сестры, по указке родителей, должны были слепо, безоглядно жертвуя собой, отдавать ему всё до последнего гроша, выступая лишь ступенькой для его взлёта.
Прекрасно понимая это, Сутуань всегда избегал просить о помощи. Ему казалось, стоит хоть раз протянуть руку, и он мгновенно превратится в пособника тираничных родственников — в ту самую Яоцзу.
И пусть он обращался к сестре впервые в жизни, его невольно захлестнули робость, неловкость и едкое чувство вины.
Лишь теперь Хэ Сяолянь перевела взгляд на экран:
— Сколько тебе нужно?
Сутуань помялся и назвал сумму.
Сяолянь изумлённо изогнула бровь:
— Ты что, тоже собрался нефтяное месторождение покупать?
Сутуань застыл от неожиданности. Меньше всего он рассчитывал услышать от строгой сестры шутку про нефть. На миг его вновь обдало удушливым ужасом при воспоминании о «нефтяной теории любви» Джеллисона.
Потёрши переносицу, юноша в нескольких словах пояснил, что нефть тут ни при чём — речь идёт о совсем ином. Он хотел приобрести одну... весьма специфическую вещь.
Поскольку сумма требовалась внушительная, Сутуань заранее тщательно продумал каждый аргумент. Видя, что сестра не спешит с отказом, он выложил всё как на духу, словно зачитывал обстоятельный, строго обоснованный доклад.
Хэ Сяолянь внимательно слушала, не перебивая. Однако едва брат обмолвился о вечной символической ценности этой покупки, она сразу обо всём догадалась. Когда Сутуань умолк, она встретилась с ним взглядом.
Впервые на памяти Сяолянь в глазах её вечно невозмутимого брата читались дрожащая нервозность и надежда. Уголки её губ чуть заметно тронула улыбка, и она кивнула:
— Хорошо. Переведу деньги на твою карту чуть позже. Или, если тебе оттуда неудобно, сама всё оформлю.
Заявка получила одобряющую резолюцию. Сутуань облегчённо выдохнул:
— Спасибо, сестра.
— Я приехала, — произнесла она.
Мягкость мгновенно сошла с её лица, уступив место собранности — будто перед выходом на поле боя.
Хэ Сяолянь вместе со стоящим на виртуальной связи братом подошла к дому их детства. В своё время этот жилой комплекс в неплохом районе считался весьма престижным. Но годы не пощадили его: штукатурка на фасаде облупилась, клумбы во дворе давным-давно забросили, и от всего вокруг веяло духом увядания — словно после пышного пиршества остались лишь руины.
У Сяолянь имелись собственные ключи, но она нажала на кнопку домофона. Она держала себя не как дочь, вернувшаяся в родной дом, а как едва знакомый визитёр.
Из динамика вскоре раздался мягкий женский голос, пропитанный нескрываемой усталостью:
— Кто там?
— Это я, — Сяолянь помедлила, понимая, что Фан Кэчжэн едва ли узнает её с первых слов. — Хэ Сяолянь.
Стоило ей произнести имя, как женщина по ту сторону двери словно взвилась на дыбы. Её голос сорвался в истеричный визг, прорезавший искажающую связь электронного динамика:
— Убирайся! Зачем ты явилась?! Я же сказала: ни мои деньги, ни деньги его отца тебе не достанутся!
Хэ Сяолянь смерила экран телефона колким, откровенно насмешливым взглядом.
«Вот видишь? Наша родная мать, говоря о моём отце, произносит "его отец", а не "твой"».
Для этих людей существовал лишь один ребёнок. Они были родителями исключительно для Хэ Сутуана.
Юноше стало немыслимо стыдно и неловко. Пристыженно потерев нос, он предпочёл промолчать.
Сяолянь же давно привыкла к подобным выпадам.
— Мне не нужны твои деньги, — бросила она сухо. — И сама я сюда не рвалась. Это твой драгоценный сыночек по тебе соскучился.
Она поднесла экран ближе к динамику. Сжав связки от подступившего комка, Сутуань негромко позвал:
— Мама.
Всего одно слово — но Фан Кэчжэн тут же его узнала:
—... Туань?
— Да, мама, это я.
Дверь квартиры тотчас распахнулась. На пороге стояла уставшая, осунувшаяся, но всё ещё сохраняющая мягкие черты женщина. На её лице сияла радость:
— Туань, ты...
Она рассчитывала обнять сына, которого не видела целую вечность, однако за дверью стояла лишь Хэ Сяолянь с телефоном в руках и застывшим отчуждением на лице.
Фан Кэчжэн замерла. Занесённая для объятий рука несколько секунд бессильно провисела в воздухе, а затем разочарованно опустилась:
— Почему ты? Где Туань?
— Да вот же он, на экране, — Сяолянь развернула дисплей, сводя мать и сына лицом к лицу. — Ты ведь знаешь, где он находится...
Не дав сестре договорить, Фан Кэчжэн вырвала у неё смартфон и поспешно устремилась в глубину квартиры. Она даже не подумала присесть, застыв прямо в прихожей перед экраном.
Наблюдая, как мать целиком поглощена видеовызовом, Сяолянь подставила ладонь, чтобы дверь не захлопнулась у неё перед носом, и прошла вслед за ней.
— Туань-эр, милый, я так скучала! Я же смотрела все твои состязания, — голос Фан Кэчжэн дрожал от надрывной нежности. — Как ты там? В последнем матче ты поранил руку... Болит ещё?
— Всё в порядке, мама, пустяковая царапина, — Сутуань тихо вздохнул. — Извини, что заставил нервничать.
— Ну что ты глупости говоришь, глупый мой мальчик! — На лице женщины проступила глубокая боль. — Ты ведь совсем исхудал... Когда ты сможешь вернуться домой?
— Не знаю. В ближайшее время вряд ли получится.
На каждый вопрос матери Сутуань отвечал сдержанно. Пусть Сяолянь и оставалась за кадром, он чувствовал её присутствие и слышал каждое её дыхание. Оттого его ответы звучали более взвешенно и осторожно.
Впрочем, Фан Кэчжэн не замечала этой натянутости. Или же просто игнорировала старшую дочь, словно та была пустым местом.
— Скажи, тебе нужно что-нибудь туда отправить?
— Нет, мама, здесь всё есть, — попытался возразить юноша. — Да и пересылка из Китая обойдётся в целое состояние.
— Разве это деньги! Главное, чтобы тебе было тепло и удобно, — с материнской суетливостью принялась причитать она. — В Исландии ведь суровые холода, скорая зима... Одежды хватает? Может, купить пару хороших штормовок и выслать посылкой?
— Не нужно, правда. — Сутуань улыбнулся и коснулся шарфа на шее. — Вот, прямо сейчас на мне. Юэ Цинпин купил, он очень тёплый.
При имени «Юэ Цинпин» заботливое выражение лица Фан Кэчжэн мгновенно окаменело. Однако она сделала вид, будто ничего не услышала, и настойчиво продолбила:
— Если что понадобится — только скажи. И вообще... там ведь Сяои с тобой? Пускай присмотрит за тобой, приготовит...
— Мама, у сестры своя карьера и полно работы.
— Какая у неё может быть карьера! Разве её дела могут сравниться по важности с твоими...
— Мама, — строго перебил её Сутуань. — Я не желаю быть обузой для сестёр. К тому же я в состоянии позаботиться о себе сам.
Он мягко улыбнулся:
— Неужели ты сомневаешься во мне?
— Конечно нет, но ведь...
— Я справлюсь, — повторил Сутуань. — К тому же рядом Юэ Цинпин.
Женщина умолкла. Последние остатки теплоты сошли с её лица. Она в упор смотрела на сына, и в её взгляде не читалось ни единой эмоции:
— Туань, ты специально пытаешься меня разозлить?
Отношения Сутуана с Юэ Цинпином — как и само это имя — оставались в семье негласным табу. Пока тему обходили стороной, сохранялось подобие иллюзорного мира. Но стоит коснуться её — и разразится буря.
Теперь, когда отца Сутуана не стало, шторм немного утих, но этой пучины по-прежнему хватало, чтобы утопить человека — а вместе с ним и весь их дом.
— Мама, я действительно сказал это намеренно, но вовсе не желая тебя уязвить. — Сутуань прямо посмотрел на мать. — За столько лет ты должна была понять: кроме Юэ Цинпина, мне никто не нужен. Мне всё равно, какого он пола и из какой семьи, мне важно лишь то, что он меня любит. Я счастлив, что мои чувства взаимны, и мы хотим пройти этот путь вместе. Если он согласится, мы распишемся за границей.
— Туань! — дыхание Фан Кэчжэн стало рваным и частым. — Вы же оба мужчины! Как вы можете быть вместе?! Пусть за рубежом к этому относятся проще, но большинство всё равно выбирает традиционные семьи! В вас всегда будут тыкать пальцами!
— Меня не волнуют чужие пересуды. Сплетни не способны причинить мне боль. По-настоящему ранить меня могут лишь самые близкие — такие, как ты. — Юноша смотрел матери прямо в глаза. — Пусть весь мир отвернётся от меня, но от тебя я прошу лишь одного — твоих слов одобрения.
Фан Кэчжэн застыла как вкопанная.
Медленно подойдя к дивану, она тяжело опустилась на подушки. Спустя долгую паузу глубоко вздохнула:
— Я знаю, что говорила это сотни раз, но спрошу снова: а как же дети? Кто усмотрит за вами на старости лет?
— Мама, — негромко отозвался Сутуань, — в нынешнем мире мы с Юэ Цинпином даже не знаем, доживём ли до этой самой старости.
Фан Кэчжэн будто огрели обухом по голове. Она аж подскочила:
— Тьфу-тьфу-тьфу! Забирай свои слова обратно! Что за зловещая ересь!
— Ладно, не буду, — сбавил тон юноша, и в его голосе зазвучали просительные нотки. — Мама, ты можешь просто благословить нас?
Она промолчала.
— Ты ведь любишь меня, я знаю. И хочешь, чтобы я был счастлив, верно? — продолжал Сутуань. — Но я не обрету покоя, если женюсь на нелюбимой женщине и заведу с ней детей ради галочки. Моё понимание счастья не настолько поверхностно. Моя жизнь, мои чувства и моё благополучие зависят не от абстрактной супруги или неродившихся наследников. Они зависят только от того, насколько честен я перед самим собой. Пройти сквозь любые невзгоды рука об руку с тем, кого любишь всем сердцем, — разве это не величайший дар? Неужели ты не рада за меня?
Фан Кэчжэн онемела. Лицо её исказила мучительная гримаса внутренней борьбы. Лишь спустя долгое время она выдавила хриплым голосом:
— Замолчи... Дай мне подумать. Просто дай подумать.
— Понимаю, — Сутуань взглянул на таймер вызова и опустил взор, скрывая за ресницами лёгкую тень разочарования.
Стало ясно: желанного благословения он сегодня не дождётся.
— Мне пора возвращаться к делам. Я свяжусь с тобой позже... Береги себя, мама. Если что-нибудь понадобится — пусть сестра сразу звонит мне.
— Угу, — кивнула Фан Кэчжэн, бессильно ссутулившись на диване. — Ступай. Не буду тебя задерживать.
— Ты вовсе меня не задерживаешь, — тихо вздохнул юноша. — Прощай.
Экран погас.
Однако кнопку отбоя нажала не Фан Кэчжэн, а Хэ Сяолянь. Все это время она молча простояла неподалёку. Убедившись, что разговор окончательно зашёл в тупик, она решительно шагнула вперёд, вырвала смартфон из рук матери и сбросила вызов.
— Ты что делаешь?! — ахнула Фан Кэчжэн, возмущённо воззрившись на старшую дочь. — Я ещё не договорила!
— Твой сын сам сказал «прощай», — Хэ Сяолянь вальяжно опустилась в кресло напротив и закинула ногу на ногу, небрежно покачивая телефоном. — Может, ещё и Сяои набрать? Пусть тоже бросит всё и бежит прислуживать твоей драгоценной Яоцзу?
Сяолянь всегда отличалась выдержкой и хладнокровием. Окончательно разочаровавшись в родителях, она относилась к ним как к посторонним — безупречно вежливо, но совершенно бездушно. Однако сейчас в ней впервые прорезались острейшие коготки: слова матери глубоко ранили её, задев за живое и за неё саму, и за младшую сестру.
— С одной стороны, ты превозносишь сына до небес, называя надеждой всей семьи, а с другой — считаешь его неспособным даже позаботиться о себе. Тебе самой не смешно от этой нелепицы?
— Зачем ты меня провоцируешь? — лишившись собеседника в лице сына, Фан Кэчжэн мигом утратила ласковый тон. Она поднялась и отправилась на кухню ставить чайник, даже не взглянув на дочь. — Уходи. И лучше переговори с братом — вразуми его, верни на праведный путь...
— На праведный? Это какой же? — Сяолянь смерила её темным, нечитаемым взглядом. — Я прекрасно помню, какую судьбу вы ему уготовили. Вы ведь с самого детства стелили ему дорогу: технический вуз, затем тёплое местечко в «Хунъюэ». Мечтали спихнуть меня или Сяои замуж за Юэ Цинпина, сделав из нас разменную монету. А дальше — пустить Сутуана по готовым связям, подняв на самый верх. Я не права?
Фан Кэчжэн промолчала.
Сяолянь поднялась с места и шаг за шагом приблизилась к ней:
— Вот только Сутуань даже взглянуть не пожелал на вашу вымощенную дорожку. И надо же — именно я теперь занимаю то самое кресло, о котором вы так грезили для своего любимца.
Фан Кэчжэн наконец повернула голову. На её лице смешались брезгливость, растерянность и... липкий страх.
Сяолянь остановилась в двух шагах от матери. На её губах заиграла ядовитая полуулыбка:
— Тётушка Юэ спокойно приняла выбор сына. Почему же ты не можешь?
Рука Фан Кэчжэн, сжимавшая чайник, дёрнулась, едва не ошпарив пальцы кипятком:
— Это совершенно другое!
— Другое? И в чём же разница? — Нащупав уязвимое место, Сяолянь ощутила мстительный азарт; её глаза блеснули торжествующим огоньком. — Признай очевидное: ты уступаешь госпоже Юэ во всём. Тебе никогда до неё не дотянуться.
— Замолчи! — Чайник с глухим грохотом врезался в столешницу.
Если бы Фан Кэчжэн не считала себя интеллигентной женщиной, Сяолянь не сомневалась — кипяток тут же полетел бы ей в лицо.
Плечи матери крупно задрожали:
— Я твоя мать! Как ты смеешь так разговаривать с родителями?!
— А-а, так ты, оказывается, моя мать? — Хэ Сяолянь неожиданно расхохоталась.
Её первый смешок прозвучал остро и резко, но затем сменился тихим, глубоким гулом. Она шептала с леденящей злорадностью:
— Верно. Ты моя мать. Мать Хэ Сутуана. Жена Хэ Минчжана. Мамочка Туаня. Госпожа Хэ... Нынче при встрече с госпожой Юэ каждый с уважением кланяется «Председателю Юэ». А ты... вспомнишь ли сама, когда тебя в последний раз называли «Профессором Фан»?
Фан Кэчжэн застыла. Грудь женщины судорожно вздымалась, ошеломлённый взгляд метался по стенам. Захлёбываясь от ярости и унижения, она еле вытолкнула из себя прерывистый хрип:
— Вон... Убирайся отсюда! Слышишь?! Вон отсюда!
Она судорожно вцепилась в край кухонного гарнитура, пытаясь удержать равновесие; огрубевшие от бесконечного быта костяшки пальцев побелели от напряжения.
— Ухожу, — Сяолянь смерила её долгим, въедливым взглядом, словно навеки впечатывая этот жалкий образ в память.
Её лицо вновь обрело непроницаемое ледяное спокойствие:
— Мама, сочти это запоздалой радостной вестью: нынче я возглавляю «Хунъюэ Чжикэ», и окружение величает меня «госпожой Хэ». А тебе до конца дней суждено оставаться лишь «супругой Хэ».
Чеканя шаг, Хэ Сяолянь развернулась и покинула квартиру.
Фан Кэчжэн смотрела ей вслед сквозь пелену слёз, и в силуэте уходящей дочери ей на мгновение мерещился образ идеального сына, о котором она мечтала всю жизнь. Образ той цели, ради которой она отдала полвека после замужества.
Но почему же при всех принесённых жертвах полученный результат выходил настолько уродливым?
Словно в аккуратно выверенной программе произошёл роковой сбой, а автор даже не понимает, в какой строчке затаилась ошибка.